ГОРН

ДЖОН ЛО
ОПЫТ ИССЛЕДОВАНИЯ ПО ИСТОРИИ ФИНАНСОВ

[J.C. Horn. John Law. Ein finanzgeschichtlicher Versuch.
Горн. Джон Ло. Опыт исследования истории финансов
/ Пер. с нем. И. Шипова, с предисловием Н. Х. Бунге. СПб., 1895.]

————————————

Предисловие Н. Х. Бунге
Предисловие автора

КНИГА ПЕРВАЯ. ЧТО НАШЕЛ ЛО

I. Война за испанское наследство и Утрехтский мир
II. Финансовые затруднения и «исключительные средства».
III. Понижение достоинства монеты и займы; финансовое наследие Людовика XIV.
IV. Попытки реформ и благие начинания Регенства.
V. Реакция. Монетная реформа Ноаля. Заявка (Visa) и судебная камера.
VI. Полная неудача этих крайних мер.
VII. Биографические сведения о Ло.
VIII. Общая характеристика Ло и его системы.

————————————
————————
————

Предисловие

Перевод сочинения Горна «Джон Ло» выходит в такую пору, когда толки о чудодейственной силе бумажных денег, еще недавно столь часто повторявшиеся в некоторых органах нашей печати, несколько умолкли и страстные обращения к типографским станкам экспедиции заготовления Государственных бумаг: печатайте, печатайте побольше кредитных билетов для оживления промышленности и обогащения государства, — по видимому, стихли. Но отсюда еще не следует, чтобы труд г. Шипова был запоздалым, а тем более излишним. Есть как истины, так и заблуждения, которым не суждено умирать. Мысль о создании богатства при помощи неограниченного выпуска ничего не стоящих лоскутков бумаги, очень заманчива и всегда будет находить сторонников не только между людьми, заинтересованными возможностью легкой наживы на чужой счет (а бумажные деньги представляют для этого столько случаев), но и между теми, которых искушает перспектива или власти, позволяющей располагать невозбранно существующим достоянием жителей целой страны, без видимого для кого-либо ущерба, или осуществления великих государственно-экономических предприятий и небывалого благосостояния. Все это представляется у Горна очень наглядно и книга его особенно ценна потому, что она излагает талантливо и в очень доступной форме, как учение Ло, так и применение этого учения в виде «Системы», более похожей на феерию, чем на эпизод из финансовой истории001 .

Горн в нашей небогатой ученой литературе мало известен, а между тем он был одним из выдающихся экономистов и статистиков 50-х и 60-х годов настоящего столетия. Еврей по происхождению, венгр по национальности, француз по симпатиям, Горн свободно писал на двух языках: немецком и французском. Участие в венгерском восстании (1848—1849) заставило его переселиться в Бельгию, где он вскоре занял видное место между бельгийскими статистиками. Его оригинальное сочинение «Bevolkerungswissenschaftliche Studien aus Belgien» (Leipzig, 1854) — сравнительное исследование о народонаселении, причем в основу приняты им бельгийские данные, — принадлежит к числу образцовых статистических работ. Немецкие ученые, разбирая эту книгу, оспаривали некоторые из выводов Горна, но едва ли можно назвать другого статистика, кроме Кетле, которому удавалось бы придать объяснениям к цифровым материалам такую осмысленную и литературно-изящную форму.

Переселившись в Париж в начале 50-х годов, Горн принял деятельное участие в редакции политико-экономического и финансового отделов «Journal des Debatas». Кроме того, он издал три тома ежегодника «Annuaire international du credit public», содержащие по некоторым отделам мастерские исторические очерки государственного кредита и денежного обращения. Несмотря на большое число исследований о финансах Австрии — Тенгоборского, Адольфа Вагнера, Бера и многих других, ежегодники Горна до настоящего времени могут служить хорошей справочной книгой. К этому же периоду деятельности Горна относится его книга «Jean Law, ein finanzgeschichtlicher Versuch» (1858). Несколько позднее Горн напечатал книгу «La Liberte des banques», в которой он является несколько односторонним последователем теории неограниченной свободы промышленности. Тем не менее его нельзя отнести к прямолинейным доктринерам, которые пренебрегают фактами и не хотят знать ничего, во что они однажды сильно уверовали. Он любил язык цифр и умел заставить их говорить, а потому у него всегда можно кое-чему научиться.

В 1869 г. Горн воспользовался амнистией и возвратился в Венгрию, где был сначала избран депутатом в парламент, а к 1875 г. (в год своей смерти) назначен статс-секретарем (т.е. министром) торговли.

Несколько слов о книге Горна, переведенной г. Шиповым, быть может, окажутся неизлишними: при всех своих достоинствах, и научных, и литературных, она только слегка касается некоторых предметов, нелишенных интереса. Читателю мыслящему не мешает иметь их в виду.

Горн в своем исследовании мастерски рисует картину финансового положения Франции в начале XVIII века, знакомит с личностью Ло, разбирает его политико-экономические доктрины и дает ясное понятие о том, чем была пресловутая Система.

Характеризуя личность Ло, Горн признает за ним выдающиеся способности, но видит в нем также и игрока. Действительно, Ло отличался качествами, очень часто свойственными игрокам — он любил риск, был щедр, великодушен, расточителен, бросал миллионы, но не был равнодушен и в выигрышу. Затем, разбирая теоретические положения Ло, его доктрину, насколько она выразилась в его Considerations, записках и проектах и пр., Горн отдает должное его проницательности, дару наблюдения, но отмечает те софизмы, к которым прибегал Ло для того, чтобы оправдать идеи, положенные в основание его соображений.

Наконец, излагая Систему, Горн очень верно заметил, что в деятельности Ло системы отрицать нельзя, по крайней мере в смысле известного плана. При этом Горн совершенно основательно присовокупил, что Ло нельзя рассматривать как предвестника социализма.

Есть, однако, два предмета, которых Горн коснулся вскользь, не вдаваясь в подробности, — это, во-первых, связь между проектом, представленным Ло Шотландскому парламенту, и Системой, и во-вторых, новая форма, в которой является меркантилизм в учении Ло и в его Системе.

Нельзя сказать, чтобы это были существенные пробелы в сочинении Горна, но первым объясныется многое в Системе, а вторым затрагиваются очень близкие нам вопросы.

Обращаясь к проекту Ло, представленному Шотландскому парламенту, и сравнивая его с Системой, нельзя не признать, что и проект, и Система имеют много общего. В проекте предложено выпускать бумажные деньги (билеты), обеспеченные землей, а в Системе обеспечение землей заменено обеспечением, состоящим в акциях Компании Индии (Compagnie des Indes).

В проекте, представленном парламенту, Ло советовал учредить, под наблюдением особого комитета, назначаемого парламентом, комиссию из 40 комиссаров, на которую предполагалось возложить следующие обязанности: а) выдавать билетами под залог земель за обыкновенный процент ссуды в размере не свыше 1/2 или 2/3 ценности закладываемой земли; б) уплачивать билетами полную ценность земли, определяемую по капитализации дохода из 5%, т.е. помножением дохода на 20; эти земли должны были поступать в ведение комиссии, а продавцам предоставлялось право выкупа их в определенный срок, и в) приобретать земли без предоставления продавцам права обратного выкупа.

Через четыре месяца по утверждении парламентом акта о вышеизложенном подлежало запрещению употребление других денег, кроме земельных (билетов), а прием слитков благородных металлов и монеты, за исключением одной английской, дозволен только монетному двору.

Затем Ло исчислил выгоды, предоставляемые придуманными им бумажными деньгами002 , заметил003 : практика показывает, что бумага, лишь бы она имела ценность, более пригодна, чем серебро, для изготовления денег. В Голландии обеспечением бумажных денег служит серебро, а бумажки служат монетой. Обеспечение землей лучше, чем обеспечение серебром, потому что серебро может понизиться в ценности, тогда как ценность земли должна возрасти. Ло объясняет э\то тем, что земля все производит, а серебро есть только произведение земли. Земля количественно не может ни увеличиться, ни уменьшиться, она допускает улучшения, и требование на нее должно возрастать. между тем нельзя предположить, чтобы серебро нашло новое употребление, напротив, оно может быть заменено, например, в виде монеты — бумажными деньгами. Если билеты шотландских банков принимались добровольно, то естественно думать, что билеты, обеспеченные землей, при установлении на них законной цены, не потерпят от этого обесценения. Понижение ценности шотландской монеты после выпуска билетов, обеспеченных землей, заставит предпочитать последние. Ло был настолько в этом уверен, что считал необходимым настаивать, чтобы билеты не пользовались против монеты лажем свыше 10%. Наконец, по его мнению, земля, послужившая обеспечением для билетов, сохранит в то же время всякое другое употребление, тогда как серебро, обращенное в монету, пока оно остается монетой, как металл, ни для чего другого служить не может.

От установления бумажных денег, обеспеченных землей, Ло ожидал соответствия между количеством выпущенных денег и существующим на них спросом, прекращения вывоза денег за границу, вследствие того, что материал, из которого будут изготовлены билеты — бумага — не имеет внутренней ценности, а благодаря этому жители страны всегда найдут для себя занятие, промышленность и торговля возрастут, могущество и богатство государства будут менее подвергаться случайностям. Таким образом, выпуском билетов, обеспеченных землей, будут достигнуты изумительные результаты, изобилие денег, дешевизна их, т.е. понижение платимых по ним процентов, занятие праздных рабочих рук, развитие промышленности, процветание внутренней и внешней торговли, при усилении выпуска за границу и выгодном вексельном курсе, наконец, процветание, богатство и могущество государства! Хотя Ло не был социалистом, но его проект весь к услугам социализма, он ведет к национализации земли по вкусу неосоциалистов — Генри Джорджа, Флюршейма — и к свободно разливающемуся морю бумажных денег, вполне доступных для всех и каждого, вследствие понижения процентов до крайнего минимума, и, наконец, к изгнанию ненавистного для социализма презренного металла, на место которого являются ничего не стоящие и осчастливливающие всех бумажки.

Ло не задает вопрос, что будет делать государство с приобретенной им землей, будет ли оно само ее обрабатывать или раздавать в аренду, как предлагают последователи учения национализации земли, будет ли оно пускать по миру неисправимых арендаторов или обращать все сельское население в государственных батраков. Подобно Прудону, предлагающему учредить такой Народный Банк (La Banque du Peuple), который принимал бы всякого рода товары и выдавал бы за них билеты, погашаемые покупкой этих товаров, Ло не полагал никаких пределов для выпуска своих билетов, обеспеченных землей004 . Очевидно, что чем больше было бы выпущено таких билетов, тем больше возвышались бы цены на землю, выраженные этими билетами, а, следовательно, тем больше было бы поводов к выпуску новых билетов, при прогрессивном их обесценении, причем должно было возникнуть стремление к обмену их не только на монету, но на всякие другие реальные ценности, что еще более ускорило бы упомянутое обесценение, как это и произошло при переходе Системы от процветания к окончательному крушению.

Не то ли самое представляет только в другом виде Система?

Правда, вместо комиссии, выдающей, под наблюдением комитета, билетами процентные ссуды под залог земель и покупающей землю теми же бумажными деньгами, в системе являются два учреждения — Банк, выпускающий билеты, и Компания: сначала «Западная», потом «Индий», которая забирает в свои руки колониальные земли, внешнюю заморскую торговлю, чеканку монеты, табачную регалию, сбор государственных доходов — одним словом, и колониальные богатства, и торговые операции, и эксплуатацию финансовых средств страны, представляя все эти имущества и доходы акциями, под которые выдаются банковские билеты сначала в ссуду и под учет векселей, а потом, когда был установлен постоянный для акций курс в 9.000 ливров, в обмен на сами акции с тем, впрочем, что в случае надобности билеты могут быть превращены опять в акции. Мысль о превращении фондов (процентных бумаг) в бумажные деньги, и бумажных денег в фонды принадлежит не одному Ло, — она встречается и у других писателей начала XVIII века (например, у Пинто), которые сравнивали процентные бумаги с губкой, а банковские билеты с водой. Но временами эта губка — акции, фонды — вбирает воду — билеты, а по временам из губки (акций, фондов) выжимается вода (билеты), смотря по тому, нуждается ли рынок в деньгах для предприимчивости, или, имея их в излишестве, ищет для них помещений в процентных бумагах.

Думал ли Ло несколько приостановиться с выпуском акций и завершить Систему установлением постоянной их цены, — этого утверждать нельзя. Но точно также нельзя сказать, чтобы установление постоянной цены акций, со значительным их понижением, навязано было Ло его врагами. Первоначально поднятие цены акций ажиотажем входило, конечно, в его планы, точно так же, как самое установление постоянной их цены не находилось в противоречии с Системой. С точки зрения Ло ничто не мешало сделать в любое время переоценку акций — ради обмена акций на билеты и наоборот, — лишь бы только сумма, в которую оценены акции, соответствовала заключающемуся в них обеспечению, а в такое обеспечение Ло слепо верил и полагал, что при нем устанвление законом курса или цены билетов нисколько не мешает005 . В виду этого Ло не мог сделать того, что Горн совершенно основательно считает наиболее правильным для спасения Системы от окончательного крушения, именно: предоставить акции Компании Индий их собственной судьбе и позаботиться об извлечении из обращения обесцененных банковских билетов. Действуя подобным образом, Ло пришлось бы отречься от своей идеи, от изгнания металлических денег и от выпуска билетов, обеспеченных не золотом и серебром, но акциями, но при том от таких билетов, которые могли бы свободно превращаться в акции, оставляя за владельцами акций право обменивать их на билеты.

В этом заключается коренное заблуждение Ло: для того, чтобы бумажные орудия обращения имели ценность того металла, который на них обозначен (слова: рубль, франк, фунт стерлинга, означают известное количество чистого золота или серебра), необходимо, чтобы за них можно было бы получить упомянутое в них количество золота и серебра, или же равноценность последних (эквивалент) в других товарах. Ничего подобного не могло быть при неограниченном выпуске бумажных денег, не обеспеченных монетой, и не разменивающихся свободно на последнюю. не настолько наивный, чтобы считать возможным неограниченный выпуск бумажных денег, ценность которых зависит только от штемпеля или названия, Ло искал для них обеспечения. Выше было уже замечено, что обеспечение землей не полагало границ ни для выпуска билетов, ни для их обеспечения. То же самое должно сказать и об обеспечении билетов акциями Компании Индий. Не говоря уже о том, что ценность акций была дутой, и что они никогда не стоили того, что за них платили, должно заметить, что обеспечение, заключающееся в акциях, только в том случае заслуживало бы это название, если бы акции обладали действительно вполне надежной покупной силой, и их можно было бы обменять на билеты, обладающие такой же покупной силой, как монета. Но акции Компании Индий не годились как обеспечение билетов уже и потому, что ценность их (акций) зависела от доходности торгово-финансового предприятия, и как акции всякого в особенности рискового, предприятия, имели и должны были иметь ценность, подверженную сильнейшим колебаниям. Подобно тому, как при обеспечении билетов землей, ценность последней должна была расти вместе с возрастанием суммы выпущенных билетов, а возрастание этой суммы поднимать ценность земель, точно так же, при обеспечении билетов акциями, с каждым выпуском билетов возрастала бы продажная цена акций (не на монету, конечно, а на бумажные деньги), и являлся бы новый повод не только для выпуска акций, но и для выпуска билетов впредь до совершенного их обесценения. Но это еще не все. Свободный размен в Королевском Банке акций на билеты и билетов на акции по установленной цене заключал в себе нечто не менее нелепое, чем национализация земли.

Возможность такого размена обращала бы предприятия, представляемые акциями, то в дело государственное, то в дело частное, смотря по тому, в чьих руках накоплялись бы акции, в руках ли Королевского Банка или в руках частных лиц. Как отозвалось бы это шатание на колонизации, на внешней торговле, на сборе государственных доходов, переданных Компании Индий; наконец, что сделал бы Королевский Банк с билетами, если бы частные лица, не находя для денег употребления, принесли их в Банк? Ему пришлось бы бросить их на рынок, который в них, по мнению Ло, не нуждался, по неимению случаев полезного их употребления.

Не менее интересен другой вопрос: в каком отношении находятся учение и Система Ло к господствовавшей в течение XVII и в первой половине XVIII века меркантильной системе. Горн признает Ло последователем меркантилизма, но не выясняет различия новой формы, которую принимает этой учение в Системе, от прежней. Характеристические черты меркантильной системы в ее первоначальном виде состоят в том, что богатство, благосостояние и могущество государства зависят, во-первых, от безусловного подчинения государству деятельности частных лиц и даже от включения в круг финансовых предприятий разнообразных отраслей народного хозяйства. отсюда крайняя регламентация и стеснение прав частных лиц на свободное занятие промышленностью, определение качества изготовленных произведений и пр. Отсюда устройство казенных фабрик, заводов, монополий ремесленных, торговых и пр.; во-вторых, меркантилизм полагал, что богатство, благосостояние и могущество государства зависят от изобилия в стране монеты — золотой и серебряной. В этих видах старались достигнуть выгодного торгового баланса в международных сношениях, т.е. перевеса отпуска товаров за границу над производством. Отсюда запрещение вывозить сырые и необработанные изделия, как менее ценные, и поощрение их привоза из-за границы, наоборот, поощрение отпуска ценных обработанных изделий и запрещение или стеснение их привоза. При этом считали добывание драгоценных металлов выгодным для страны даже и тогда, когда издержки производства превосходят их продажную цену, потому что золото и серебро составляют прочный элемент богатства и не уничтожаются потреблением. У Ло эта доктрина является в измененном виде. Подобно прежним меркантилистам, Ло считает идеалом поглощение частной деятельности государством. Его Королевский Банк, его Система были очевидно, не частные, а государственные предприятия. Но затем, относительно денег, у него другая доктрина. Он заботится не о приумножении запаса золотой и серебряной монеты, а о создании таких денег, количество которых могло бы легко умножаться и соответствовало бы существующей потребности, и которые по дешевизне своей, т.е. по низкому платимому по ним проценту, были для всех доступны. Очевидно, что Ло ищет не увеличения количества прочного богатства, неуничтожаемого потреблением006 , другими словами, монеты, а приобретения орудия производительности. Если он хочет увеличить сумму денег, то лишь потому, что не рассчитывает на возможность ускорить их обращение.

По мнению Ло007 , государству необходимо иметь известное количество монеты, пропорциональное населению. Там, где денег мало, издаются законы для более быстрого их обращения и для того, чтобы привлечь подданных к труду и торговле, но без особого успеха. Миллион может дать занятие только населению, соответствующему этой сумме, ибо одна и та же монета не может служить в разных местах в одно и то же время. Законы могут довести обращение монеты до высшего предела и побудить их к обращению монеты на самые полезные траты, но не могут достичь большего; надо более монеты для того, чтобы занять большее число людей. И вот вместо монеты Ло для умножения денег предлагает выпускать билеты, обеспеченные сначала землей, а потом акциями. Он восхваляет такие билеты, между прочим, потому, что они не будут вывозимы за границу, а, следовательно, страна не будет нуждаться в орудиях обращения. Затем Ло развивает мысль, что богатство будет расти, хотя бы производство было убыточно, так как лучше что-нибудь производить, чем ничего. Таким образом, меркантилизм Ло свободен от металломании, Ло хочет даже изгнать монету для того, чтобы сделать деньги обильными и для всех доступными. Но эта теория, которую у нас еще не так давно проповедовали, ссылаясь на известные статистические работы покойного Neumann’a Spallart’a «Uebersichten der Weltwirthschaft» (1887) опровергается таблицами такого же статистика. По исчислениям, помещенным в названном обозрении, в конце 1885 года причиталось денег металлических и бумажных на каждого жителя:

   

Марок*

Во

Франции

188,0

В

Австралии

135,6

»

Голландии

119,0

»

Бельгии

114,4

»

Сев.-Амер. Соединен. Штатов

90,4

»

Египте

86,8

»

Великобритании

79,8

»

Аргентинской республике

77,6

»

Германии

72,8

»

Дании

51,4

»

Швеции

29,5

»

Норвегии

23,8

»

России

22,0

 

*

Марка = 30,87 мет. коп.

Если бы богатство и благосостояние страны измерялось количеством денег, то пришлось бы допустить, что Франция в два раза богаче Соединенных Штатов и Великобритании, а последняя беднее Египта; что Швеция и Норвегия принадлежат к числу очень бедных стран. Очевидно, что одна и та же сумма денег не одинаково работает в разных странах, что потребление производителями собственных произведений, системы банковская, податная и проч. имеют своим последствием нередко то, что богатые страны обходятся меньшим количеством денег, чем страны бедные.

Излишне было бы доказывать, что бумажными деньгами без размена на монету, нельзя восполнить недостаток денег и что ощущение этого недостатка происходит не только от того, что их вдруг становится мало, но от того, что или доходы землевладельцев, фабрикантов и купцов от тех или других причин уменьшаются, или от того, что внезапно возникает общее недоверие вследствие упадка кредита, или даже от требований спекуляции, еще не окончательно зарвавшейся но быстро стремящейся к неизбежному кризису.

Настоящая заметка вызвана желанием разъяснить некоторые предметы, затронутые в сочинении Горна, но не входящие в круг его исследований. Поэтому она имеет в виду не пополнение каких-либо пробелов в переведенной книге, а указание, по поводу ее, на интерес, представляемый для мыслящего человека вопросами: что такое деньги? какова их роль в народном хозяйстве? как далеко может простираться государственная предприимчивость в области народного хозяйства? В наше время, когда спрос на дешевый государственный кредит представляется чем-то беспредельным, когда жажда денег так сильна, а в то же время на представляемый ими капитал сыплется столько заслуженных и незаслуженных проклятий, наконец, когда от государства требуют не только регулирования производства, цен, но и занятия разными отраслями промышленности и торговли, — в такое время перевод сочинения Горна, а также несколько слов по его поводу, окажутся, быть может, неизлшними. Можно смело сказать, что книга, переведенная г. Шиповым, наводит на серьезные размышления и не скоро устареет.

Н. Бунге

Июнь, 1894.

Предисловие автора

Я надеюсь, что общество будет мне благодарно за издание проекта, предложенного г-ном Ло в 1705 году Шотландскому Парламенту. Многие члены этого собрания (даже первый Комиссар, занимающий ныне на службе Его Величества одну из самых высоких должностей в Королевстве) содействовали его осуществлению, но взявший верх предрассудок заставил отвергнуть проект, который, затем был как бы предан забвению.

Г-н Ло, не имея успеха на своей родине, обратился к главному Казначею Англии с другим проектом, имевшим целью развитие торговли и расширение кредита. Его мысли, изложенные в проекте, вполне приспособленном к законам и установлениям страны, были снабжены пространными примечаниями. Старания Ло, однако, остались столь же тщетными, как и прежде. К тому же, не имея возможности испросить себе помилование (за несколько лет перед тем он убил на дуэли пресловутого Вильсона), он был принужден бежать за границу и там, испытав разного рода козни со стороны своих врагов, он оказывается ныне Главным Министром, поставленным гораздо выше того, что видели прошлые века, выше того, что наш век может постичь и чему самое отдаленное потомство может поверить. Нарушение доверия в стране, где он его установил, обратилось в ходячую поговорку. Благодаря его советам, были увеличены доходы в стране произвола, и это увеличение было основано на свободном пользовании каждого своим имуществом. Правительство Англии потеряло, быть может, несколько миллионов и перспективу богатства и могущества вследствие того, что отказало ему в требовании небольших сумм, которые публика обещала уплатить.

Он доказал Франции, что Людовик XIV, с его неограниченной властью, не мог взять у народа более того, что он возместил последнему. У Ло нет других врагов, кроме врагов всего рода человеческого. И многие из тех, которые всего несколько месяцев тому назад жаждали его крови, ныне благодаря ему существуют. Этот великий человек неспособен к иной мести, как к пристыжению врагов своих, заставляя их получать богатства из его рук.

Вот человек, которого лишилась Великобритания. Он был в немилости у трех Министерств, следовавших одно за другим, и никак не мог получить помилования. Наконец, не прося его, но слишком поздно для блага своего отечества, он получил прощение, благодаря справедливости и мудрости лица, стоящего во главе управления.

Hiccine ver Patriae natus usquam nisi in Patria morietur... huns sua quisquam sententia ex hac urbe expellet, quem ombes urbes expulsum a vobis ad se vocabunt? O terram illiam beatam quae hunc virum exceperit! hanc ingratam si ejecerit! miseram si amiserit! Cicer008 .

КНИГА ПЕРВАЯ. ЧТО НАШЕЛ ЛО

I. Война за испанское наследство и Утрехтский мир

Наступил конец семнадцатого века. Французский двор получил в Фонтенбло важную весть о кончине Карла 11 (9 ноября 1700 г.). Предстояло немедленно разрешить занимавший четверть века европейскую дипломатию вопрос об испанском престолонаследии.

В королевском совете голоса разделились: одни полагали держаться лондонского трактата (25 марта 1700 г.), отстранявшего притязания Габсбургов и Бурбонов на испанскую корону; другие стояли за второе завещание Карла 11 (2 октября 1700 г.), назначавшее герцога Анжуйского наследником бездетного монарха. Людовик XIV не мог долго колебаться в решении подобного вопроса. Не прошло и двух недель со дня кончины Карла, как дед герцога Анжуйского представил его французскому двору, сказав: "Господа, приветствуйте короля Испании!"

Жребий был брошен. Мадрид ненавидел Австрию, но еще не знал Франции. Поэтому новый монарх был встречен дружелюбно (21 апреля 1701 г.). Зато Европа была очень далека от мысли признать Филиппа У королем. Одни заподозривали подлинность, другие добровольное составление испанского завещания. Все считали решение Людовика Х!У оскорбительной беззастенчивостью относительно держав, подписавших лондонский трактат или присоединившихся к нему после долгих и усиленных настояний французского короля. Людовик оправдал общие опасения, оградив декабрьскими грамотами (lettres patentes) 1700 г. права герцога Анжуйского на французское престолонаследие. Затем он оскорбил самого опасного из своих соперников, признав, после смерти Иакова 11 в Сен-Жермене (18 сент. 1701 г.), законным монархом Англии сына его, Иакова 111.

Тогда Вильгельму 111 и Леопольду 1 стало легко образовать против нарушителя мира союз из европейских государей, которые снова увидели в честолюбии Людовика угрозу своей самостоятельности и своей безопасности. Истощенной Франции, едва успевшей перевести дух в 2-3-летний промежуток после Рисвикского договора, предстояло опять поднять оружие в защиту фамильных интересов и честолюбия своего повелителя.

Каковы же были, между тем, состояние Франции и ее силы? "Великий век Людовика XIV", как французы и теперь называют эту эпоху по старой привычке, завершился не только концом семнадцатого столетия — он канул в вечность вместе со своим гением, блеском, счастьем и своими великими людьми. Не было Тюренна, Конде, Люксембурга, чтобы руководить войсками на полях битв; смерть Дюкеня (Dusquesne) и Турвилля возвратила обладание морями англичанам и голландцам. Лионн (Lionne), доверенное лицо и ловкий преемник Мазарини, исчез из королевского совета; Лувуа (Louvois), одолев и вытеснив Кольбера, в свою очередь пал вследствие враждебного ему влияния госпожи де Ментенон.

Что же оставалось от политического и военного величия Франции, ярко озарившего вторую половину ХУ11 века? Лишь старец Людовик XIV, "Одинокий", по меткому замечанию Минье, одинокий среди нового поколения, переживший своих великих сподвижников и вынужденный заменить Кольбера и Лувуа каким-нибудь Шамильяром (Chamillard), а Тюренна, Конде, Люксембурга — Марсенем (Marsin), Талларом и Виллеруа, Людовик воображает, что его назначения наделяют людей гением, что его повеления обеспечивают победу; между тем он представляет Ментенон руководить назначениями и подсказывать ему повеления. Людовик исчерпал весь запас своего счастья — начинается упадок. Даже с внешней стороны, армия начала заметно падать: нет возвышенного духа — нет полководцев. Победу же дают: солдаты, полководцы и деньги. Источники государственного могущества иссякли: почва Франции утратила плодородие, так как Людовик убил в ней зачатки жизни и развития..."

При таких обстоятельствах победоносный поход был почти невозможен, в особенности против союзных войск почти всей Европы, во главе которых стояли лучшие полководцы того времени: принц Евгений Савойский и лорд Мальборо (Marlborough). Битва при Гохштедте (17 авг. 1704 г.), где погибло 30000 французского войска и маршал Таллар был взят в плен, положила начало длинному ряду бедственнейших и позорнейших поражений. В решительных сражениях при Рамильи (Ramillies), 23 мая 1706 г., при Турине, 7 сент. 1706 г., при Оденарде (Audenarde), 11 июля 1708 г., маршалы Виллеруа, Марсен и герцог Вандомский были разбиты. Французские войска были принуждены очистить Германию, Испанию, затем Италию и Голландию. Людовику предстояло защищать территорию своего государства. Не помогло крайнее напряжение сил страны, когда монарх впервые непосредственно обратился к ней с мольбою (1709 г. 12 июня).

Генеральное сражение при Мальплаке (11 сент. 1709 г.) еще раз доказало, что победные лавры Людовика навсегда увяли. Не помогли и выпрашиванья мира президентом Рулье (Rouille), маркизом Торси (de Torcy), кардиналом Полиньяком (Polignac), маршалом Укселем (d’Uxelles), то в Лондоне, то в Гааге, то в Вене, именем гордого монарха, 1015 лет тому назад властвовавшего над судьбами Европы. Гейнзиус (Heinsius), а равно и принц Евгений и Мальборо не довольствовались тем, чтобы Людовик положил оружие; они хотели раздавить и окончательно сокрушить его могущество.

А Людовик XIV все еще искал мира! Насколько его средства сопротивления оскудели, настолько энергия и сила его духа были надломлены. Продолжал бороться не король Франции, а дед Филиппа У. В Гертрунденбурге (Gertruidenburg) он уже согласился на все территориальные уступки, на срытие крепостей и прочее, чего требовали от его страны; но он не мог примириться с мыслью самому в двухмесячный срок изгнать своего внука из Испании и водворить в Мадриде Карла III. Второе Мальплаке может быть и заставило бы Людовика 13 подписать это жестокое условие мира. Отозвал же он свои войска из Испании и обязался же он выдавать ежемесячную субсидию в миллион ливров на военные действия союзников против герцога Анжуйского! События, происшедшие в соседних государствах, избавили его, однако, от этого последнего унижения. Мальборо впал в немилость у королевы Анны, власть перешла к более миролюбивой партии ториев, а смерть Иосифа I призвала на императорский престол эрцгерцога Карла — соперника Филиппа V. После этих крупных перемен союзники стали благосклоннее внимать просьбам Франции о мире. Благодаря Утрехтскому миру (11 апр. 1713 г.), дополненному Раштатским и Баденским договорами (6 марта и 7 июня 1714 г.) Людовик мог завершить одним годом мира свое воинственное царствование, продолжавшееся более пятидесяти лет.

II. Финансовые затруднения и «исключительные средства».

Такое неожиданное благоприятное заключение мира Людовик XIV захотел ознаменовать блестящими празднествами в Фонтенбло, чтобы найти в них, быть может, забвение перенесенных унижений, которые были для него чувствительнее материальных потерь. Контролеру финансов Демарэ (Desmarets) отдан был приказ добыть во чтобы то ни стало нужные четыре миллиона. Демарэ велел заготовить большое количество новых билетов кассы займов (billets de la caisse des emprunts) и набросал блестящий план лотерейного займа, исполнение которого должно было поднять курс этих бумаг. Печатание билетов совершалось в глубочайшем секрете, а между тем проект лотереи Демарэ "забывает" на своем письменном столе. Все происходит, как он желал и предвидел: его камердинеры, Жантиль и Бронтер, прочитали проект и потом продали эту важную тайну за дорогую цену некоторым финансовым тузам. На находившиеся в обращении билеты, которые до тех пор с трудом можно было сбыть за 35% их номинальное ценности, усилился спрос и они поднялись в цене до 80—85%. Самуил Бернард (Bernard), посвященный в маневр контролера, пользуется этим моментом, чтобы разместить среди публики новые билеты, которые встречают наилучший прием; Демарэ, конечно, больше и не помышляет о проекте лотереи, об осуществлении которой он серьезно и не думал. Как только обнаруживается эта проделка, "Бернардинки" (Bernardines) немедленно падают на 50-60%. Сотни людей по одному мановению становятся нищими, но зато в Фонтенбло есть на что веселиться. Правительство обогатило казначейство несколькими миллионами, а финансовую летопись еще одним мошенничеством.

Этот случай, нужно полагать, дает достаточное понятие о положении финансов во Франции при заключении Утрехтского мира. Мы вкратце упомянули о политических и военных судьбах последних лет царствования Людовика XIV только для того, чтобы выяснить это положение. Нас же они занимают лишь в той мере, насколько они повлекли за собой экономическое разорение страны, которое уже ближе касается нашего исследования. Что уцелело от войны, то было поглощено разорительными великолепными постройками (Версаль), военными забавами (Компьенский лагерь 1698 г.), религиозной нетерпимостью, уничтожившей Нантский эдикт, и наконец жадностью и грабительством крупного и мелкого чиновного люда. Разорение было полное; единогласное свидетельство современных писателей не допускает в этом ни малейшего сомнения. Буагильбер (Boisguilbert) утверждает и старается доказать, что национальное богатство Франции в последние 30—40 лет правления Людовика XIV уменьшилось наполовину; Дюто (Dutot), который, впрочем, не всегда свободен от преувеличений, указывает на понижение национальных доходов с 1683 года по 1715 год на 1.500 миллионов; Вобан (Vauban) утверждает, что одна десятая населения нищенствует, пять десятых не имеют возможности подавать милостыню потому, что сами едва пользуются необходимым, три десятых подавлены процессами и долгами и, наконец, в последней десятой, обнимающей дворянство, армию, чиновничество, высшее купечество и т.д., нет даже 100.000 семей, обладающих достатком. Даже добродушный Фенелон, нимало не склонный к пессимизму, говорит: "Мы еще держимся каким-то чудом, государство — старая, испорченная машина, продолжающая действовать по сообщенному ей некогда толчку, но готовая рассыпаться от первого удара".

Всего хуже, что не хотели слушать увещаний и добрых советов, а может быть, уже не могли им внимать, стремительно несясь по наклонной плоскости. Необыкновенный гений Вобана, его замечательные труды, его разнообразные заслуги пред страной и престолом — все было забыто в тот день, когда он осмелился в своей "Dime royale" дать верное описание бедственного положения Франции и предложить несколько скромных преобразований. Книга была запрещена и немилость короля свела в могилу почтенного старика ( он умер 30 марта 1707 г.; приговоры совета, осудившие его книгу, относятся к 14 февраля и 19 марта 1707 г.).

Не более посчастливилось Расину за несколько лет до того. Г-жа де Ментенон попросила его изложить на бумаге сообщенные ей на словах замечания по поводу всеобщего бедствия; записку доставили Людовику XIV. "Этот сочинитель стихов воображает, что он все понимает, — воскликнул возмущенный король, — уж не метит ли в министры великий поэт?" Вследствие немилости Людовика и г-жи де Ментенон у автора Аталии открылась болезнь печени, от которой он умер год спустя. "Factum de la France" Буагильбера, сочинение, достойное стать наряду с ценным трудом Вобана, было тоже запрещено по постановлению совета, а автор сослан в отдаленный угол Оверни.

Непостижимо, но едва ли подлежит сомнению, что официальная Франция того времени еще не сознавала тесной связи между экономическим положением страны и финансами правительства. Одна из ярких особенностей возникающей в эту эпоху экономической литературы состоит именно в том, что Вобан и Буагильбер длинными рядами цифр и еще более длинными разъяснениями должны были доказывать невозможность обогащения короля на счет нищенствующей нации и обязанность министра финансов обратить, в прямых интересах казначейства, некоторое внимание на хозяйственное развитие страны. Вообще в то время в широких размерах господствовала политика дикарей, которые рубят дерево, чтобы снять с него плоды.

И однако истина, о которой не хотели слышать, проявлялась на деле как нельзя более ясно. Несмотря на повышение податей в первый же год после смерти Кольбера, к которым присоединились еще перед Рисквикским миром поголовная подать (capitation), а во время войны за испанское наследство десятина, — государственные доходы сильно понизились вследствие всеобщего обеднения и сокращения торговых оборотов. Если доверять вычислениям Дюто, доходы понизились с 1683 г. по 1715 г. на две трети: 32 529 570 ливров поступили в 1715 г. и 93.498.202 ливра в 1683 г.; причем нужно еще принять в соображение различие внутренней ценности денег, так как из марки009 серебра в 1683 г. чеканили только 27, а в 1715 г. до 28 ливров. Вместе с Кольбером исчезли из финансового ведомства честность и бережливость, строгость и любовь к порядку; при его непосредственном преемнике, Поншатрене (Pontchartrain), сохранились едва приметные следы Кольберовских преданий. Они совершенно исчезли при Шамильяре, который приобрел благосклонность короля своим талантом в биллиардной игре, а благоволение г-жи де Ментенон ревностными заботами о Сен-Сире; обоим же вместе он главным образом нравился своей безусловной посредственностью, так как он был в сущности столь же бесхарактерен, сколько и неспособен.

Демарэ, племянник и ученик Кольбера, который вступил в управление финансами после пятнадцатилетнего пагубного управления Шамильяра, превосходил последнего по чувству долга, усердию и, конечно, по способностям. Но с одной стороны Людовик XIV не хотел предоставить министру финансов самостоятельности: в силу постановления от 5 апреля 1661 г., генерал-контролер являлся лишь послушным кассиром, отпускавшим деньги по ассигновкам, подписанным самим королем; с другой стороны, зло уже так глубоко укоренилось, а общие условия были так неблагоприятны для коренной реформы, что при всем желании приходилось пока ограничиваться чрезвычайными средствами.

Действительно, последние годы царствования Людовика XIV были порой процветания так называемых "Affaires extraordinaires". Сначала обратились к патриотическим пожертвованиям; так, в 1689 г. потребовали выдачу тяжелой серебряной мебели, бывшей в моде у вельмож того времени. Король подал пример: серебряные столы, канделябры, кушетки и прочая мебель его дворцов, единственные в своем роде произведения искусства, исполненные по рисункам Лебрена мастерской рукой Баллена — все было отправлено на монетный двор. Стоили они десять миллионов, а дали всего на три миллиона монеты; такая же сумма была выручена переплавкой серебряной посуды и мебели частных лиц. Надолго ли могла хватить подобная безделица?..

Поншатрэн прибегнул к новому выпуску ренты, но, вследствие заслуженного правительством недоверия, выручка не могла быть значительна. Он попробовал тогда торговать титулами, местами и почетными должностями. Так, перед Рисквикским миром он продал 500 патентов на дворянство за 200 000 экю и потребовал от старинного и нового дворянства особую плату за позволение печатать письма собственной гербовой печатью. Лицам же, занимавшим места и должности, была обещана прибавка жалования и дальнейшие льготы, с условием соответственного увеличения представляемых залогов. Позднее учредили новые должности финансовых интендантов, казначеев, королевских секретарей, все ради излюбленных залогов, которые эти лица должны были вносить в казну.

Преемники Поншатрэна, как Шамильяр, так Демарэ, черпали в самых обширных размерах из этого нечистого источника во время войны за испанское наследство; причем тщеславие одних, корыстолюбие других, опиравшиеся на неизменную нужду правительства в деньгах, обнаруживают творческий талант, достойный лучшего дела.

К этим новоиспеченным королевским чиновникам (officiers royaux) относятся, например, контролеры париков, инспекторы и измерители строительного камня, инспекторы-визитаторы и досмотрщики свиней и поросят (inspecteurs-visiteurs-langueyeurs de porcs et pourceaux), счетчики сена. Для осмотра и измерения одного вина имелось в Париже 892 лица; званием королевских советников были облечены смотрители при складывании дров (conseillers du roi controleurs aux empilements de bois), надзиратели за свежестью масла и чиновники, пробующие соленое масло (visiteurs du beurre frais, essayeurs du beurre sale) и т.п. Понятно, что торговая деятельность была угнетена поборами этой чиновничьей армии; — ces extravagances font rire anjourd’hui, mais alors elles faisaient pleurer — (нынче эти несообразности возбуждают смех, тогда же они вызывали слезы) — замечает Вольтер, у которого мы заимствуем эту характерную номенклатуру. Из всего и из каждого выжимали деньги. За незначительную сумму в 20.000 ливров была обращена в монополию продажа снега и льда. Ведение метрических книг было изъято из рук духовенства и отдано на откуп за 400.000 ливров компании, вымогательства которой были так жестоки, что вызвали в Перигоре восстание крестьян; повсеместно стали утаивать рождения и совершать браки и погребения без всяких обрядов. Нередко одну и ту же должность последовательно продавали многим лицам; правительство не заботилось об ограждении прав покупателей, так как весь вопрос для него заключался только в выручке небольшой суммы. Замечателен следующий случай: Демарэ учредил, между прочим, места контролеров над военными и морскими казначеями" казначеи, для которых этот контроль мог оказаться весьма неудобным, сами купили новые должности и соединили таким образом в одном лице обязанности надзирателей и надзираемых. В общем за 1701—1715 гг. было получено 542 миллиона ливров за новые места и должности. Но не надо забывать, что это был, в сущности, скрытый заем; покупная плата была залогом, по которому правительство должно было выдавать проценты. Впрочем, слишком большое предложение понизило цены, так, например, за места казначеев было назначено 420 000 ливров, а отданы они были по 350 000 ливров. Часто вовсе не было покупателей; так, например, места финансовых инспекторов были учреждены в январе 1702 г., с жалованьем в 480 000 ливров на счет увеличения личной подати. Места остались вакантными, а надбавку к подати тем не менее продолжали взимать.

III. Понижение достоинства монеты и займы;
финансовое наследие Людовика XIV.

К этим мерам, достойным, конечно, порицания в хозяйственном отношении, но безразличным с точки зрения морали, присоединились и равно предосудительные с точки зрения права и народного хозяйства. Мы разумеем, прежде всего, так называемые монетные реформы, т.е. понижение достоинства монеты. Это было давно известно во Франции (да и в других странах!); со времен Людовика VI до Людовика XIV номинальная оценка серебряных монет изменялась не менее 250 раз, а номинальная оценка золотых 147 раз. Между тем как в двенадцатом столетии чеканили из марки золота 20 ливров и из марки серебра один ливр, в первой четверти восемнадцатого столетия дошли до чеканки из той же марки 600 ливров золота и 40 ливров серебра. Крупнейшая из подобных операций этой эпохи относится к 1709 г., когда народное бедствие достигло крайних пределов, вследствие военных неудач, морозов и голода. Спасением в крайней нужде послужил груз золота более чем на 30 миллионов ливров, полученный купцами Сен-Мало из испанских колоний, большую часть которого они предоставили правительству под 10-процентные расписки генеральных сборщиков. А именно, Демарэ воспользовался неожиданным изобилием золота для всеобщей перечеканки монеты, причем нарицательная ценность луидора в 16 ливров 10 су была повышена до 20 ливров, а серебряного экю с 4 ливров 8 су до 5 ливров. В обмен можно было представлять 5/6 частей звонкой монетой, а 1/6 бумажками — таким образом были изъяты из обращения на 43 миллиона билетов казначейства и выручено 11 370 773 ливра металлических денег.

"Армия и правительство, — говорит сам Демарэ, — содержатся своего рода чудом" (par une espece de miracle). Это легко понять. Как при всех ухудшениях достоинства монеты, так и на этот раз была представлена в обмен только часть обращавшейся монеты; большая часть была спрятана в ожидании, когда новая перемена в ее нарицательной ценности (т.е. улучшение), возвратит ей прежнее достоинство, или была отправлена за границу, чтобы и не возвращаться вовсе, или наконец частью в самой стране, частью же вне ее пределов, тайно перечеканивалась в новую монету. Частные спекулянты, местные и иностранные, соперничали таким образом с казной в производстве фальшивой монеты. Не менее неблагоприятно влияли на торговые обороты и улучшения достоинства монеты, особливо вследствие постепенности в их применении. На такие улучшения иногда снисходили в силу необходимости, когда ухудшение достоинства монеты заходило слишком далеко. Так, например, с 1 декабря 1713 г. по 1 сентября 1715 г., одиннадцатью последовательными изменениями, марка золота приведена была с 600 к 420 ливрам нарицательной ценности, а марка серебра с 40 к 28 ливрам. Это было существенное улучшение, но в продолжение двух лет в торговых сношениях не было спокойствия и уверенности. Кроме того оно вредило в самом обширном размере и крайне несправедливым образом всем тем, которые с 1689 г. сделали займы и взяли арендные статьи с условием платежа худшей монетой, а теперь должны были производить свои платежи монетой полновесной.

Чрезвычайные злоупотребления при выпуске процентных бумаг и бумажных денег не менее нарушали ход оборотов и вредили последним. Если случайно какая либо бумага приобретала известную степень солидности, а вследствие этого и некоторую способность к обращению, то она вскоре же утрачивала свою ценность, благодаря преувеличенным выпускам. Первоначально имели преимущественное значение процентные билеты монетного двора, приносившие впоследствии 7-1/2%, выпущенные в силу постановления совета от 19 сентября 1701 г. (billets de monnaie); это были расписки, выданные на определенный срок монетным двором своим клиентам за приносимые благородные металлы, которые не могли быть немедленно перечеканены. Так как эти билеты сперва аккуратно обменивались на монету, то в обращении они ходили наравне с наличными деньгами. Но скоро платеж по ним стал производиться медленнее и с большими затруднениями и для того, чтобы поддержать монетные билеты в обращении, было повелено принимать эти бумаги, по крайней мере на 1/4 часть в частных платежах. Повелением от 12 апреля 1707 г. распространили их принудительное обращение, ограничивавшееся до тех пор только Парижем, на всю Францию. Однако доверие нельзя внушить силой, и монетные билеты упали скоро на 70 и 75% ниже номинала, тем более что правительственные кассы их не принимали.

Касса займов (caisse des emprunts), которая, при умелом заведовании Кольбера, оказала такие важные услуги, вновь начала действовать; вкладчикам предоставлено было 8% и обещано немедленное возвращение капиталов по востребовании. Прошло немного времени, и правительство попробовало выплачивать лишь через 6 месяцев после заявления; заемные свидетельства потеряли цену, хотя размер процентов был повышен до 10. Впоследствии часть монетных билетов была обращена в 5% промессы генеральных откупщиков и в билеты генеральных сборщиков; эти фонды, к числу которых присоединились бумаги, выпущенные каждым отдельным управлением (billets de subsistance, d’intensifes, des gabelles, de l’arttillerie, des fortifications etc.), каждым ведомством и каждой низшей его инстанцией (billets des sous-fermiers, des tresoriers), стали еще ненадежнее билетов, которые они должны были заменить; в среднем они теряли 50-80% номинальной ценности. Пришлось же гордому Людовику XIV снизойти до прогулки под руку по паркам Марли с упомянутым выше выскочкой Самуилом Бернардом, осыпать его почетом и лестью для того, чтобы он ссудил повелителю Франции 8 миллионов звонкой монеты за 32 миллиона бумажных денег, т.е. чтобы он принял из первых рук лучшие правительственные долговые обязательства по 25% их номинальной ценности. Впрочем, могло ли рассчитывать на более легкий и дешевый кредит государство, которое всегда вперед тратило большую часть поступлений будущих лет и доходов которого, несмотря на героические средства, никогда не хватало на удовлетворение потребностей? Когда Демарэ (1708 г.) принял в свое ведение финансы, то нашел неотвержденный долг в 686 миллионов и свободный остаток от доходов текущего года в 20,4 миллиона; ему удалось продолжить войну и покрыть издержки государственного хозяйства лишь тем, что платежи по всем обязательствам, срок которых истекал в 1708 г., он отложил до следующего года, выпустил ренты на 336 миллионов и наконец увеличил жалованье военным, полицейским и финансовым чиновникам, что сопровождалось соответственным повышением размера залогов. С 1708 по 1714 г. расходы составили 1 533 201 176, или в среднем до 219 миллионов ливров ежегодно; между тем как из обыкновенных доходов (включая поголовную подать и десятину) можно было располагать только 75 миллионами ежегодно. Таким образом, ежегодный дефицит составлял 144, или за все время 1.008 миллионов ливров. Авансы генеральных сборщиков податей, досрочные платежи, монетные реформы, суммы, которыми корпорации и отдельные лица откупались от десятины и поголовной подати, выпуск ренты и прочие источники — едва доставили 692 миллиона: так что к 31 декабря 1714 года, лишь за последние 7 лет, образовался непокрытый долг в 316,5 миллионов. Немудрено, что Демарэ, после смерти Людовика XIV, оставил финансы в том же безотрадном положении, в котором он их принял восемь лет тому назад: наличность казначейства едва достигала 600—700 тысяч ливров, ожидаемых доходов за текущий год причиталось не более 4—5 миллионов, большая часть доходов следующих двух лет была издержана, доходы дальнейших пяти лет (включая 1722 г.) в значительной мере затронуты; а сверх того, все финансовое управление находилось в таком коренном беспорядке, что требовался настоящий геркулесовский подвиг, чтобы сколько-нибудь найтись в этом лабиринте.

Генеральным сборщикам податей и откупщикам этот беспорядок был с руки. Так как стесненное положение правительства постоянно давало им новую власть, то они вскоре освободили себя от неудобного счетоводства, которое им навязал Кольбер. Правительство никак не могло вполне выяснить свои счеты со сборщиками податей и откупщиками. Не говоря об утайках, облегченных таким беспорядком, и самые честные из этих финансовых деятелей выработали в настоящую систему возможно скорый сбор податей и пошлин и возможно медленную передачу собранных сумм в казну. В этот промежуток они спекулировали на деньги правительства, которое между тем, при помощи самых дорогих и отчаянных мер, едва успевало обеспечить удовлетворение своих насущных потребностей. Правда, что от времени до времени они подвергались сильному кровопусканию: была ли то простая контрибуция, при чем требовали от "traitans" субсидию в 20-30 миллионов, или всеобщая "ревизия", сокращавшая на две или на три пятых их претензии к правительству. Все это служило лишь дальнейшим поводом для честных финансовых деятелей держаться в стороне от подобных операций и предоставить участие в них самым бессовестным; а для последних являлся повод оградить себя заранее от опасности будущих кровопусканий.

Общее материальное положение страны соответствовало этому явному финансовому бедствию и им отчасти обусловливалось. Министр, который не мог платить поставщикам, владельцам ренты и покупателям мест (проценты по залогам), давал им отсрочки и ограждения от их собственных кредиторов; таким образом, неплатежи обращались в бесконечную цепь. "Съестные припасы" — говорит, между прочим, Форбоннэ (Forbonnais), — "были дороги потому, что продавать их в долг было рискованно ; а так как, с другой стороны, ощущался недостаток в наличных деньгах, то и потребление и труд были совершенно парализованы... Никто не считался богатым потому, что никто не решался пользоваться своими богатствами... голод, наводнение, скотский падеж, по-видимому, соединились для разорения народа, который уже и без того был истощен 22-летней войной и другими невзгодами. Сельские постройки оставались без самых необходимых поправок, поля были невозделаны, так как земледелец не имел ни скота, ни удобрения, ни орудий..." Дворянство было не в лучшем положении, чем низшие и средние классы; продолжительные войны Людовика XIV истощили его средства; жалованье и пенсии не выплачивались; для обработки поместий не доставало рук и капиталов; кредиторы, процессы и продажа имений за долги окончательно его разорили. Судебный персонал и служащие, не получавшие жалованья за целые годы, были тоже подавлены долгами. Таким образом, в сущности, в хороших условиях находился только один класс, "traitans" или "gens d’affaires", т.е. собственно лица, которые, в качестве генеральных сборщиков податей и генеральных откупщиков и поставщиков, обогащались разорением правительства и страны и издевались над всеобщей нищетой тем, как они наживали и проживали свои состояния.

IV. Попытки реформ и благие начинания Регенства.

Вот краткий очерк финансового наследства "великого монарха" и "великого века" (характеристика других сторон этого наследства не составляет нашей задачи). Арифметически оно выразилось в государственном долге, отчасти текучем, отчасти консолидированном на сумму свыше двух миллиардов ливров, долге — которому ничего почти не противостояло в активе. Пятилетнему внуку Людовика X1V, которому предстояло принять это тяжелое, почти подавляющее своим бременем наследство, влагают в уста следующее описание государственного инвентаря: "При вступлении на престол мы не нашли ни в королевской казне, ни у сборщиков никаких средств для самых необходимых издержек; напротив, мы нашли, что государственные имущества были отчуждены, что государственные доходы почти поглощены бесчисленными обязательствами и созданными должностями, что обыкновенные подати были заранее истрачены, что недоимки накопились за многие годы, что всякого рода счеты были в совершенном беспорядке; кроме того, мы нашли массу билетов, обязательств и авансовых ассигновок разного рода на такие суммы, что едва ли возможно сделать им общий перечень..." Это финансовое разорение было последствием непрерывных войн Людовика XIV, его страсти к пышности и блеску и его деспотизма. Чтобы собраться с силами, Франция нуждалась в правительстве, прямо противоположном предшествовавшему: — миролюбивом, умеренном и расчетливом, либеральном и соблюдающем законы. Можно ли было всего этого ожидать от регентства?

Первые шаги были удачны и подавали надежды. Флипп Орлеанскийц удалил Ле Теллье (Le Tellier), уничтожил цензуру, освободил янсенистов из Бастилии и был, по-видимому, проникнут желанием в области государственного и народного хозяйства устранить или, по крайней мере, ослабить вопиющее зло. Содержание королевского двора, обставленного с безумной роскошью, было сокращено; 25000 солдат возвращены земледелию и тем из них, которые восстановят разрушенные усадьбы и заброшенные поля, было обещано освобождение на 6 лет от податей; остальной части армии регент уплатил жалованье за прежнее время первыми деньгами, которые он получил, благодаря собственному кредиту. Торговля хлебом внутри страны была освобождена от стеснений; в некоторых случаях допущен даже вывоз за границу; пошлины на съестные припасы при ввозе в Париж были понижены. Запрещено взимать подати по одному предписанию министров; значительные сбавки были сделаны с десятины, поголовной и других податей на следующий год; сборщикам податей было внушено быть человечнее, а низшим классам обещано было в ближайшем будущем более справедливое распределение податей, которое уменьшило бы их бремя. Повеление от 25 апреля 1716 г. приглашало всех граждан сообщить правительству свое мнение об улучшении общественных дел; образовано было специальное бюро для принятия этих заявлений. Генерал Рено (Renaut) сумел дать доступ идеям Вобана о податной реформе; целое полчище графов и маркизов, обращенных в финансистов, было отряжено в провинции для введения, в виде опыта, новой системы — это привело только к гибели бедного Рено и потере одного миллиона ливров.

Наконец, особенно сильно выставляли на вид, что регент удалил тех, кто советовал ему "не признавать обязательств, которых он не заключал", т.е. объявить попросту и открыто о государственном банкротстве. Да и мог ли отважиться на такое насилие человек, который, едва достигнув власти, позволил или, вернее, приказал издать Телемака и таким образом, как бы хотел поставить себя под руководство Фенелона.

Но, к сожалению, питомец аббата Дюбуа (Dubois) был менее всего создан для того, чтобы воплотить начертанный архиепископом Камбрэйским идеал правителя. Быть может, его намерения были честны, его первоначальные предположения серьезны, так как он многое должен был загладить и многое заставить забыть: тяжкие обвинения, возложенные на него при Людовике 14, и пользовавшиеся большой верой в обществе, а также более чем самовольный способ, каким он присвоил себе верховную власть.

Но чтобы осуществить свои намерения, чтобы провести в жизнь свои предположения — нужна была необыкновенная настойчивость и сила характера; а, как известно, Филиппу Орлеанскому недоставало ни того ни другого. Надо было совершиться чуду, чтобы натура регента, от природы лишенная энергии и впоследствии еще более испорченная, могла найти в себе самообладание, умеренность и скромность, любовь к серьезной и бесшумной деятельности, которых требовало выполнение программы, намеченной, по-видимому, Филиппом Орлеанским при вступлении его в управление.

По складу своего ума регент был склонен к помыслам о преобразованиях, в трезвые минуты доступен лучшим и благородным побуждениям, при встрече с лицом, обладавшим выдающимся умом и сильной волей, почти детски гибок и податлив.

Поэтому, несмотря на все свои слабости и пороки, регент мог быть направлен к добру, если бы нашлись руководители. На беду и его, и Франции, все лица, окружавшие регента, стояли еще ниже его. Мы, конечно, не говорим здесь об его интимном кружке — о кутилах обоего пола, с которыми он, преградив к себе доступ по делам государственным, запирался постоянно с пяти часов вечера в своих внутренних покоях, откуда его, обыкновенно около полуночи, мертвецки пьяного, относили в спальню; на другой день, поздно утром, в урочный час он выходил, чтобы приняться за занятия, с головою, отяжелевшей от вина. Это общество он сам слишком глубоко презирал, чтобы допустить его до влияния на государственные дела, и замечательно, что даже в состоянии опьянения регент не выдал этим лицам ни одной государственной тайны. Но, взвесив все, можно ли сказать, что официальная его обстановка была многим лучше интимной? Были ли его советники лучше его "rones"? Он их узнал, оценил и научился презирать еще ранее, чем они сделались его слугами.

Людовик XIV, несмотря на бремя своих восьмидесяти лет, не верил, что его конец близок, а взоры его любимцев, изощренные себялюбием и честолюбием, уже обратились к восходящему светилу.

У смертного одра короля герцог Ноаль (Noailles) продал себя за обещание портфеля финансов; его зять, герцог Гиш (Guiche) за 500.000 ливров предоставил регенту свой полк французской гвардии; Рейно (Reynauld) швейцарскую гвардию; Виллар (Villars) принял президентство в военном совете; маршал Виллеруа и канцлер Вуазен (Voysin) изменили вверенном им последней воле короля, завещание которого они фактически уничтожили, не дождавшись, чтобы он закрыл глаза. Парламент, призванный специально охранять закон, проявил неразумную и недостойную поспешность освятить самоуправство Филиппа Орлеанского и передать ему одному верховную власть, по устранении герцога Мэна (Maine). Таких слуг и советников Филипп Орлеанский не мог настолько бояться или уважать, чтобы видеть в них серьезную преграду своей воле или даже своим прихотям.

Новое устройство, которое придано было государственному механизму, могло только способствовать произволу герцога. Как известно, декларацией 15 сентября 1715 г. общественные дела были распределены между шестью коллегиями (conseils): духовных дел, внешней политики, военной, внутренних дел, морской и финансовой. Шесть коллегий со своими 60-70 членами, понятно, не могли управлять; решение всех дел, конечно, сосредоточивалось собственно в совете регентства (conseil de regence), где председательство и первенствующий голос принадлежали Филиппу Орлеанскому. Дурным предзнаменованием собственно для коллегии финансов было то, что в ней не нашлось места для Демарэ: вряд ли это обусловливалось чем иным, как его строгостью, его относительной бережливостью нажившими ему много врагов в прошедшем и возбуждавшими многие опасения за будущее. Его заменил герцог Ноаль, бывший у него делопроизводителем. На Ноаля было возложено председательство в финансовом совете, в который вошли, кроме регента, еще маршал Виллеруа, маркиз д’Эффиа (d’Effiat), директор финансов, генерал-контролер, два советника, пять других членов и два секретаря. Подобно маршалу д’Юкселю, поставленному во главе политического департамента, и Ноаль из посредственного воина превратился, быть может, в еще более посредственного государственного деятеля. Крайняя подвижность в мыслях, решениях и делах была одним из выдающихся его свойств — при этом особое расположение к чрезвычайным и крутым мерам, с которыми Франция должна была познакомиться на деле.

V. Реакция. Монетная реформа Ноаля. Заявка (Visa) и судебная камера.

Ноаль начал с возврата к предосудительным финансовым проделкам Шамильяра — Демарэ и вскоре превзошел их. Так, например, одним из первых декретов регентства (от 12 октября 1715 г.) было дано формальное обещание не подвергать колебаниям монетную единицу; два месяца спустя была предпринята всеобщая монетная реформа, т.е. ухудшение достоинства монеты. Монета, чекана мая месяца 1709 г., находившаяся в обращении, стоила, вследствие предпринятых с 1711 г. по 1713 г. уменьшений номинальной ее цены, луидор 14 ливров, и серебряный экю 3 ливра 10 су; теперь же были выпущены новые монеты с сохранением прежнего веса и пробы, но по 20 и по 5 ливров. Старые монеты, срок представления которых к обмену был назначен с марта 1716 г., принимались правительством по 16 и по 4 ливра. Затем эти деньги, без переплавки, после наложения нового штемпеля были снова выпущены по 20 и по 5 ливров. Тому, кто вносил 1000 прежних луидоров или экю, возвращали их только 800, изукрашенных новым штемпелем и имевших ту же номинальную цену, по которой правительство приняло первоначальные 1000 штук монеты (16 000 золота и 4000 ливров серебра); владельцев старой монеты, таким образом, обобрали на одну пятую их достояния. Герцог Ноаль рассчитывал на перечеканку миллиарда и на выручку 250 миллионов; но до 31 июня 1717 г. было представлено к обмену только 379 миллионов прежней монеты и выручка государственной казны достигла только до 72 миллионов. Большая часть старой монеты была отправлена за границу, преимущественно в Голландию, и возвратилась оттуда с новым чеканом; иноземные фальшивые монетчики брали дешевле казны, тогда как луидор, который они ударом штампа обращали в 20 ливров и немедленно по этой цене обратно отсылали во Францию — они принимали по 18 и даже 19 ливров. Владелец 1.000 луидоров сберегал таким способом три четверти той суммы (200 ливров), на которую его хотело обсчитать правительство. Поэтому нет ничего более естественного, но и боле забавного, как бешеная декламация правительства против заграничной поддельной монетной реформы. Эдиктом 20 авг. 1716 г. запрещен был ввоз монеты, перечеканенной за границей; три месяца спустя (18 ноября) предписывается полная переплавка вместо перештампования. Труд и затраты иностранных конкурентов от этого увеличиваются, но предприятие их не прекращается, так как и от переплавки остается еще значительный барыш. Повеление 17 января 1717 г. вновь сетует на то, что поддельная монетная перечеканка за границей производится в возрастающем размере.

Монетной реформе соответствует по своему существу visa (заявка) — ничто иное, как плохо крытое банкротство. "После того" — говорил Лемонте (Lemontey) — "как избавили должника от позора общего банкротства, изыскиваются средства разорить кредиторов частными банкротствами". Бюро заявки, образованное декретом 7 декабря 1715 г. в старом Лувре, имело целью сократить до размера 200 миллионов те 600 миллионов, которые по новейшей финансовой терминологии называются неотвержденным долгом; позднее эту сумму соблаговолили увеличить до 250 миллионов. Убыток этот падал не только на кредиторов правительства, на "traitans", имевших с ним дело, что по финансовым понятиям того времени было извинительно, ввиду чрезмерных барышей, извлеченных ими из сделок с правительством, но ни один разряд кредиторов казны не мог ускользнуть вполне от этого сокращения. Сам регент, в декларации от 1 апреля 1716 г., выражает свое сожаление по поводу того, что эта мера коснулась офицеров флота и армии, которые, "служа государству, отдавая свое достояние, жертвуя своим покоем и проливая кровь за отечество, должны были потерпеть убыток на том, что они вполне заслужили". Только эта потеря видоизменялась в зависимости от свойства и принадлежности долговых требований. Обязательства, возникшие по займам, сделанным военными или даже гражданскими чиновниками и по взятым ими авансам для содержания армии, теряли одну пятую, если находились еще в первых руках; две пятых, если они были во вторых руках или если их первоначальные владельцы выговорили себе обязательство на более крупную сумму, чем сколько получено было звонкой монетой; три пятых, если "их владельцы, очевидно, употребили во зло стесненное состояние государства и затруднительность положения дел", наконец, четыре пятых, "если они прошли чрез много рук и были переуступаемы по разным ценам". Подобные градации были сделаны и для всех других долгов; кроме того, была совершенно вычеркнута сумма в 273,2 миллиона потому, что те притязания, из которых она образовалась, были будто бы неосновательны и состояли из ошибочно выданных вдвойне ассигновок. Понятно, что при таком решительном образе действий нетрудно было дойти до предписанного минимума долга в 250 миллионов. Впрочем, из этой суммы было употреблено 55 миллионов на другие платежи, а владельцам, взамен обязательств, представленных на 600 миллионов, "визированных" (засвидетельствованных) билетов. Возвращены билеты, но не уплачены деньги; об этом государство не могло и думать в тогдашнем его положении. Вся же масса разнообразных заявленных билетов заменена была одним родом бумаг — государственными билетами (Billets d’Etat), которые должны были приносить 4%, на что положено употребить одну десятую поголовной подати. Государственные билеты предписано казначействам принимать в уплату податей; поступившие билеты подлежали уничтожению, а новых положено не выпускать.

К монетной реформе, обобравшей общество, и к visa, ограбившей кредиторов государства, присоединили третью меру, первыми жертвами которой был особый разряд граждан, состоявших в прямых денежных сношениях с правительством. Декретом от 12 марта 1716 года была учреждена Судебная Камера (Chambre de justaice); чрезвычайный суд, который в старой Франции установлялся от времени до времени с целью выжать часть состояния, нажитого в эпохи смут и неурядиц финовниками, генеральными откупщиками, сборщиками податей, поставщиками и т.п. в то время, когда не нуждались в их денежной помощи. Ришелье предписывал даже применение этой меры через каждые 10 лет; в своем июньском приказе 1625 года, и сам Кольбер, в начале своего управления, однажды прибегнул к этому нечистому средству, конечно, вопреки собственной воле. Новая Судебная Камера, из 10 членов, под председательством Ламуаньона (Lamoignon) и Портэ (Portait) при генерал-прокуроре Фурк¨ (Fourqueux), была облечена регентством самыми обширными полномочиями для розыска и наказания "виновных"; нарушение доверия, утайка могли повлечь за собой смертную казнь, неверное показания состояния наказывалось пожизненной каторгой для мужчин, девятилетним изгнанием для женщин, а уклонением от дачи показаний — выставлением у позорного столба. Еще до обнародования эдикта, в ночь на 9 февраля 1716 г., тайно арестовали и заключили в Бастилию многих финансовых деятелей; содержателям почти запрещено было отпускать кому бы то ни было лошадей; откупщикам, главным и второстепенным, сборщикам податей и др. под страхом смертной казни не дозволено было удаляться далее чем на 1 милю от их места жительства. Доносы, для принятия которых присутствие было открыто от 7 до 12 часов утра, и добровольные заявления, поступавшие с 3 до 8 часов вечера, были всячески поощряемы. Слуги, под вымышленными именами, могли доносить на своих господ; доносчик получал одну пятую с заявленной суммы и одну десятую со всех сокрытых и фиктивно проданных имуществ и охранное письмо против своих кредиторов; а злоречие (medisance) против доносчика могло повлечь за собой смертную казнь. Судебная Камера, водворенная 14 марта в Августинском монастыре о бок с залой, наполненной старинными орудиями инквизиционной пытки, по справедливости приравнивалась к этому столь ненавистному и страшному судилищу и получила прозвание Chambre ardente. Судопроизводство велось в ней сокращенным порядком, доходившим до вопиющего насилия; гласность, защита и апелляция не были допущены. Один из членов суда проверял тайный донос или открытое обвинение и по его докладу, без допроса, Камера постановляла приговор, простиравшийся от разорения до смертной казни.

Камера широко воспользовалась своими неограниченными полномочиями. Грюэ (Gruet) и Ленорман (Le Normand), два сборщика податей, обвиненные в чрезмерных сборах с плательщиков податей, подвергались в течение трех дней у позорного столба жесточайшим мучениям со стороны натравленной толпы, лишились состояния и были сосланы на каторгу. Они утверждали, что действовали по приказанию своих начальников, но на это никто не обратил внимания. Папарель (Paparel), казначей королевского двора, был приговорен к смертной казни, а затем помилован Регентом с заменой этого наказания пожизненным заключением; все это за то, что он, будто бы, удержал 1/10 жалованья лейб-гвардии. Его громадное состояние было конфисковано в пользу маркиза де ла Фор (de la Fore), зятя несчастного Папареля, "которому", как замечает иезуит ла Мотт (La Motte), обыкновенно не склонный к иронии, "все сошло бы легче с рук, если бы его зять пользовался меньшей благосклонностью". Бурвалэ (Bourvalais), сын бретонского крестьянина, бывший лакей, был приговорен к искуплению смертью миллионов, приобретенных за время 20-ти летних подрядов на армию, — он отделался пожизненным заключением и потерей почти всего своего имущества. Между прочим, ему принадлежал великолепный отель на Вандомской площади, который был конфискован и обращен под помещение государственной канцелярии, где она и теперь находится. Здание бывшей государственной библиотеки, которое теперь перестраивают010 с таким вкусом и старанием, было "приобретено" тем же способом: оно находилось в числе конфискованных богатств подрядчика армии Шателэна (Chatelain), бывшего монастырского конюха в Меце; единственной полученной им за свое имущество платой от государства было даровое содержание в Бастилии в продолжении многих месяцев. Добровольное изгнание, нередко самоубийство было лучшим исходом для лиц, находившихся в опасности; в последнем случае Судебная Камера искала удовлетворения своему бешенству в поношении трупа. Более старинные финансовые деятели, сумевшие обеспечить себе высокие связи и поддержку, отделывались одним страхом и сильным кровопусканием. Самуил Бернард, Ротшильд своего времени, предложил 9 миллионов выкупа; Кроза (Crosat), первый негоциант тогдашней Франции и тесть графа Эвр¨ (Evreux), заплатил 6,6 миллионов.

Чтобы примирить общественное мнение с этими контрибуциями, официально удостоверялось, что исторгнутые суммы поставят правительство в возможность вскоре отменить новые налоги, "открыть народу изобильные источники богатства восстановлением торговли и земледелия и предоставить ему пользование всеми благодеяниями мира". С целью восстановить общественное мнение против обвиняемых распространялись стихотворения и карикатуры, — между прочим, на одной изображено правосудие и смерть, сидящие на прессе, а из раздавленных прессом людей вместо крови вытекает золото. Нередко часть конфискованного имущества дарили также церквам и благотворительным учреждениям или даже распределяли между обывателями местности, где жил виновный. Регент велел выбить медаль, на которой Судебная Камера изображена Геркулесом, поборовшим вора Какуса; — гордая надпись гласила: victor avarae fraudis"011 Странно только, что между этими "побежденными" или, вернее, подвергнутыми контрибуциям, находились и высшие сановники государства, продолжавшие отправлять свои обязанности; так, например, Бюре де Вье-Кур (Burey de Vieux-Cours), президент Большого Совета, должен был уплатить 3,2 миллион ливров. Рансэ (Rancey), королевский казначей, 4,2; президент Счетной Палаты, генеральный казначей морского ведомства и другие судебные и административные чины сделались жертвами судилища — бывший канцлер Поншартрэн с большим трудом от него избавился.

Это объясняется тем, что наказание, теряя опорочивающее значение, принимало фискальный характер. L'аppetit vient en mangeant. Вопрос состоял уже не в том только, чтобы отобрать часть богатства, которое известными классами общества было или могло быть нажито в ущерб государству, но чтобы общими контрибуциями, взятыми с состоятельных лиц, наполнить пустые государственные и, конечно, также и некоторые частные кассы. Наряду с Судебной Камерой, которую оставили как пугало, начала действовать Комиссия (указ 18 сентября 1716 г.), состоявшая из трех членов камеры и трех членов финансовой коллегии. Деятельность Комиссии распространилась на всех достаточных лиц, которых она облагала в произвольном размере под известным предлогом или без него. Двадцать списков с именами осужденных 4470 богатых граждан и с наложенной на них контрибуцией в 220 миллионов были составлены в несколько недель. При этом правительство пыталось добраться до подставных лиц, которым богатые люди могли переуступить свое состояние. Так, например, был отдан приказ кассирам: не выплачивать ренты священникам, лакеям и служанкам, ибо неправдоподобно, чтобы священник стал за 10—12 су служить обедню, а служанка работать за ту же сумму, если они настоящие обладатели ренты. Распространилась общая паника, никто не чувствовал себя более в безопасности. Те, которые прежде относились к Судебной Камере с громким одобрением, теперь дрожали за себя. Настроение народных масс также изменилось в пользу жертв, когда общество лучше разглядело далеко не бескорыстную деятельность судей. Новый сан — garde des seaux (хранитель холодильников) вместо garde des sсeaux (хранитель печатей), которым народное остроумие заклеймило Ламуаньона, президента Судебной Камеры, после того, как он беззастенчиво выставил на своем столе серебряные холодильники из конфискованного имущества Бурвалэ — изобличает одной этой чертой господствовавшее мнение о честности судилища.

VI. Полная неудача этих крайних мер.

Не следует, однако, полагать, что общественное мнение чувствовало сострадание или симпатию к современным финансовым тузам, которые по многим причинам этого и не стоили. Но здравый смысл массы верно подсказывал ей, что правительство того времени, да еще при посредстве таких учреждений всего менее имело права быть судьей как относительно происхождения, так и употребления нажитых богатств. Во-первых, предшествовавшее правление само дало дельцам возможность нажить по договорам миллионы, вследствие постоянных войн, беспорядочного финансового управления, беспрестанного заключения займов, изменения достоинства монеты и банкротств; во-вторых, эти выскочки из крестьян и мещан имели в высших и самых высоких сферах соучастников, которые, конечно, вышли из воды сухими; в-третьих, вся эта горячность против бесчестности и хищений совершенно не пристала правительству, начавшему свою деятельность с выпуска фальшивой монеты и с банкротства. Поэтому естественно, что общественное мнение стало выражаться все откровеннее и решительнее против суровых и произвольных мер, против своекорыстного грабежа Судебной Камеры. Регент вынужден был вмешаться, чтобы умерить и смягчить ее деятельность. С этой поры все царедворцы, все развратники обоего пола, его окружавшие, стали продавать лицам, осужденным или находившимся в опасности, свое заступничество у герцога Орлеанского. Совет министров (в марте 1717 г.) был, наконец, поставлен в необходимость упразднить Судебную Камеру, заметив, что "существуют средства, обращающиеся во вред при излишней их продолжительности". Новый канцлер Дагессо (Daguessau) высказал эту двусмысленную похвалу и должен был сознаться, несмотря на свое личное нерасположение к лицам, промышляющим деньгами, что чрезвычайному судилищу удалось сделать последних почти популярными, вследствие собственной непопулярности. "Судебная Камера кончила свое существование среди всеобщих проклятий после годовой деятельности, подразделяющейся на полгода кровавого и полгода денежного режима" (Лемонте). Обвиняемые еще не приговоренные были освобождены от суда, неисполненные приговоры оставлены без последствий; некоторые приговоренные были восстановлены в своих правах; вообще же капиталистам обещаны покой и безопасность в будущем; перед ними едва не приносили формальных извинений. Денежная выручка государства вовсе не соответствовала ожиданиям и употребленным средствам. Ноаль убедил самого себя и регента что из "traitans" и других им подобным лиц можно будет выжать 800 миллионов ливров, не доводя их до разорения. Очевидно, судя по чрезмерной роскоши выскочек, он слишком высоко ценил их состояние; кроме того, несмотря на то, что доносы награждались деньгами и признавались гражданской доблестью, ему далеко не удалось переделить все богатства своих жертв, а тем более добраться до них. Наконец, он не мог обеспечить действительности поступления наложенных денежных штрафов, труднее же всего было охранить вносимые деньги от алчности самих представителей суда и исполнителей его приговоров. В общей сложности в чрезвычайное судилище, в Судебную Камеру и в комиссию, было вызвано до 6000 лиц, общее имущество которых, по их собственным показаниям, простиралось до 1200 миллионов. Из них осудили 4410 лиц с имуществом, размер которого определился, по дознанию, в 713 миллионов. За вычетом, впрочем, пассивов и части, которая не подлежала штрафу, эта сумма уменьшилась до 400 миллионов. Конфисковано было 209 миллионов; но вследствие упразднения Судебной Камеры, а равно купленной дорогой ценой протекции, до июня 1717 г. поступило всего только 70 миллионов, да вряд ли и те сполна поступили в казну; признанные расходы на содержание суда достигли 1,2 миллиона.

В остальном, т.е. что касается дурной стороны, финансовая политика Ноаля принесла те плоды, которых надо было ожидать. Вследствие монетной реформы, visa и учреждения Судебной Камеры, отчаянное положение казны и экономическое расстройство страны в начале 1717 г. сделались еще хуже, чем в эпоху смерти Людовика XIV. Подделка монеты привела к недостатку металлических денег; заверка (visa) уронила цену всех бумаг; Судебная Камера нагнала на всех имущих такой ужас, что никто не решался обнаружить не только свое состояние, но и достаток. Потребление упало до самого низкого предела; земледелие, ремесла и торговля, разоренные перед тем войнами и государственными поборами, страдали теперь не менее от якобы спасительных мер нового правительства; им недоставало только трех необходимых жизненных элементов: рабочих рук, капиталов и сбыта. Со своей стороны, государство, после употребления упомянутых трех отчаянных средств, было в том же стесненном положении, быть может, даже в более стесненном, чем прежде, так как государство вызвало враждебное отношение со стороны единственного класса, который прежде мог его выручать и всегда выручал в минуты крайней нужды, хотя и на ростовщических условиях.

Надо сознаться, что было, так сказать, создано положение для благосклонного приема самых крайних финансовых нововведений; старые идеи и средства были исчерпаны без пользы и благоприятного результата. Регентство, в виде исключения, попыталось вначале испробовать честность, торжественно отказавшись от монетной реформы и банкротства, но мы видели, что это настроение продержалось недолго. Затем обратились к героическим средствам, к насилию, но без иных последствий, кроме усиления старых недугов и умножения их еще новыми. Следуя по пути, прямо противоположному финансовой политике Шамильяра и Демарэ, пришли к тому же результату, как и они: к полному истощению средств и кредита государства. Разграбление богатых не уменьшило всеобщей бедности. Частная промышленность обращалась с мольбой к тому самому ростовщичеству, которое Дагессо полагал искоренить; считался благодетелем капиталист, который давал взаймы из 30%; правительство не могло даже выплачивать проценты по своим насильственно сокращенным долгам, так что новые государственные билеты упали уже на 50-60%, а рента еще ниже. Рутина во всех ее проявлениях была осуждена единогласно и бесповоротно012 .

Не естественно ли было обратиться с радостными надеждами к тем мыслям и предложениям, которые отступали от избитого пути? Не следовало ли в подобном положении встретить с распростертыми объятиями человека, который хотел без насильственных мер избавить государство от бед, а страну от нищеты и обещал в будущем доверие, богатство и изобилие? Такого человека регент думал найти в лице Джона Ло и вскоре вся нация разделила это убеждение.

VII. Биографические сведения о Ло.

Джон Ло родился в Эдинбурге в апреле 1671 г. Его отец был золотых дел мастером; люди состоятельные соединяли в то время с этим ремеслом размен денег и банкирские операции. Уиллиам Ло принадлежал, по-видимому, к наиболее счастливым и искусным мастерам своего дела; в пользу этого предположения говорят приобретенные им поместья Лористон и Рандлестон, что доставило его детям право присоединить к своему имени дворянский титул. Джону Ло было не более четырнадцати лет, когда, еще в молодых годах, умер его отец. Неизвестно, продолжала ли торговое дело его вдова, состоявшая в родстве с домом герцога Аржайльского, но об Иоанне Кэмпбель упоминается как об очень умной женщине, которая тщательно и разумно направила воспитание сына и сумела развить его врожденные способности к вычислениям и его склонность к положительным наукам. Во всяком случае, Джон Ло имел возможность еще рано в родительском доме познакомиться с финансовыми вопросами и, по-видимому, успел извлечь пользу из представившейся практики. Может быть, ради своего дальнейшего развития, а вернее для того, чтобы насладиться молодостью, в 20-летнем возрасте он променял столицу Шотландии на Лондон. Он был богато одарен природой: Дюгошан (Duhantchamp) описывает его так: высокий и статный рост , благородное и привлекательное выражение, продолговатый овал лица, высокий лоб, тонкий разрез глаз, мягкий взор, орлиный нос, приятный лоб. Обладая изысканными манерами, живым умом, вкрадчивой речью, ловкостью во всех телесных упражнениях, в особенности к игре в мяч, распространенной среди шотландцев того времени, владея самостоятельным и крупным состоянием, Ло, по-видимому, распределял свое время и свою деятельность между научными занятиями и удовольствиями: в игре он был не менее счастлив, чем в любви, но наделал так много долгов, что, теснимый кредиторами, продал бы свое имение Лористон, если бы его не выручило спасительное вмешательство матери. Дуэль, в которой он убил некоего Уильсона, повлекла было за собой его арест и смертный приговор; помилованный и выпущенный на свободу, он, по настояниям семьи своего противника, подлежал снова заключению. Бегство из тюрьмы возвратило ему свободу, но он был вынужден переселиться на материк Европы.

Как раз ко времени его пребывания в Лондоне относится основание лондонского банка (билль 27 июня 1694 г.) земляком Ло, шотландцем Уиллиамом Паттерсоном. Это крупное учреждение едва ли ускользнуло от внимания молодого Ло и, вероятно, оно побудило его к изучению свойства и действия кредитных учреждений там, где они существовали уже продолжительное время. Он отправился в Амстердам и поступил секретарем к английскому резиденту, чтобы иметь случай ознакомиться ближе с местными условиями торговли и кредита. Чрезвычайное экономическое процветание небольшой Голландии, благодаря которому она имела первенствующее значение на морях и во всемирной торговле, произвело на Ло глубокое впечатление. Главную причину этого процветания он видел в широком развитии кредита и в дешевизне капитала (низком росте); в своих позднейших сочинениях он постоянно приводит в пример Голландию, когда он хочет указать на легкий кредит и низкий рост, как на самые необходимые двигатели хозяйственного развития.

Из Амстердама Ло отправился в Италию, колыбель банков, разнородное устройство которых он изучал в Риме, Венеции, Флоренции и Неаполе. Очевидно, идея ему нравилась больше, чем ее применение; уже тогда, вероятно, пришел он к заключению, что счастливая мысль, лежащая в основе кредитных учреждений, еще далеко не осуществлена вполне и не исчерпана и что здесь предоставляется богатое невозделанное поле для творчества и для деятельности. Необыкновенное счастье в игре, возведенное им на степень искусства, позволило Ло вести самый роскошный образ жизни и тесно сблизило его с высшими кругами, так как игра в тогдашней Европе принадлежала к числу "благородных страстей".

Но Ло жаждал применить на деле свой опыт и свои мысли. Виктор Амедей, герцог Савойский, которому он предложил свои проекты, отвергнул их и, как говорят, заметил: я недостаточно богат, чтобы разоряться. Более благоприятные перспективы, по-видимому, открывались для Ло на родине. Впрочем, и там он уже испытал отказ. К концу ХУ11 столетия, вернувшись в свою прекрасную, но бедную родину из Нидерландов, так скудно наделенных природой, но сильных и цветущих, благодаря человеческому труду, а в особенности громадной торговой деятельности — Ло выступил с идеями о реформе торговли и торговых предприятий, осуществлением которых он полгал содействовать быстрому экономическому развитию Шотландии. Но его записка по этому предмету — Proposals and reasons for costuiting a council of trade in Scotland013 — прошел, как кажется, почти незамеченным и только полстолетия позже при вторичном издании, предпринятом в Глазго, был отчасти извлечен из забвения. Мы еще вернемся к этому первенцу шотландского экономиста потому, что он заключает в зародыше все идеи, осуществленные позднее, при учреждении французской западной компании. Эта неудача не удержала Ло от новой попытки искать счастья на родине, когда там представился особенный случай для применения его идей о банках.

Известно, что устав Английского Банка 1694 года был уже на следующий год применен и в Шотландии. Оба банка, Лондонский и Эдинбургский, тотчас по возникновении пережили опасный кризис, вызванный так называемой монетной реформой Вильгельма III; их банковые билеты (banknotes) упали на 30%. Билль 1698 г., разрешавший увеличение акционерного капитала (на половину), правда, выручил в первую минуту опасности, и Лондонский банк стал заметно крепнуть; но его более слабый Эдинбургский собрат не мог справиться с испытанными в первое время неудачами и покончил свою деятельность, после едва десятилетнего существования.

Тем не менее необходимость в кредитном учреждении ощущалась всеми; искали новой и лучшей организации. Ло написал свою наиболее замечательную записку: "Money and trade considered with a proposal for supplying the nation with money"014 — и сам привез ее в Шотландию. Проект имел в виду учреждение земельного банка, т.е. выпуск бумажных денег, основанных на земельной собственности, гарантированных землею и восполняющих недостаток в звонкой монете. Это предложение, внесенное в шотландский парламент герцогом Аржайльским и поддержанное, между прочим, первым комиссаром парламента, было все-таки отвергнуто значительным большинством голосов; парламент испугался финансовых нововведений. Опасались также предоставить правительству слишком, будто бы, сильное влияние на денежные дела и облегчить для него злоупотребление кредитом. Судьба Лондонского банка, казалось, достаточно подтверждала основательность подобных опасений.

Ло послал свою заметку лорду-канцлеру Англии, приспособив несколько подробности проекта к английским условиям и законам; но и тут он потерпел неудачу и даже, вероятно, не был удостоен ответа. Столь же тщетны были его старания получить помилование, которое открыло бы ему доступ в Англию, чтобы лично отстаивать свои идеи и предложения, — и он возвратился на материк к своей скитальческой жизни. Говорят, что он предлагал свои услуги и проекты многим правительствам поочередно, между прочим и германскому, но это скорее предположение, чем исторический факт. Весьма правдоподобно, что крайнее финансовое затруднение французского правительства в 1708 г. было одной из причин, побудивших Ло переселиться из Брюсселя в Париж. Для тогдашнего образа жизни, посвященной удовольствиям на счет выигрышей и счастливых спекуляций процентными бумагами, ни одна европейская столица не представляла, впрочем, больших сравнительно с Парижем удобств и приманок. — Рынок был запружен более или менее обесцененными бумагами всякого рода и одним смелым ходом часто можно было нажить миллионы; роскошь, жажда удовольствий богатых выскочек и высшего дворянства превышали в Париже всякую меру, несмотря на обеднение страны и на монастырское ханжество версальского двора. Игра была в большом почете, так как Людовик XIV сам поощрял высокую ставку игры и никто не находил предосудительным, что Герцогиня Беррийская проиграла в одну ночь португальскому посланнику 1 800 000 ливров. Ло, игрок первоклассный, сыпавший пригоршнями золото, не замедлил занять видное место в Париже. "Обыкновенно он держал банк фараона" — рассказывает Дюгошан, — "у знаменитой актрисы (Duclos), хотя его увидели бы с удовольствием у себя принцы и высшие сановники, также как и самые знаменитые академии, благодаря его изысканным манерам и всегда ровному настроению духа, отличавшему его от других игроков. Когда он отправлялся к Пуассону, то брал с собой не менее двух мешков золота приблизительно на сумму 100 000 ливров — тоже и при посещении отеля де-Жевер (Gesvers). Так как нельзя было захватить рукой всего количества золота, которое он клал на ставку, то он велел заготовить марки, ценностью в 18 луидоров..."

Возбудило ли к нему зависть его неизменное счастье в игре или, может быть, академии нашли его участие слишком разорительным, но д’Аржансон, генерал-лейтенант полиции, выслал его через несколько месяцев за пределы Франции, под тем предлогом, что он слишком искусен в играх, введенных им в столице. Заметим мимоходом, что даже его противники не обвиняли его прямо в нечестной игре; но его громадная опытность, его способность к вычислениям и к соображению комбинаций, его хладнокровие и его рассчитанное пренебрежение к деньгам давали ему естественный перевес над прочими игроками.

Впрочем, играя в Париже, он не терял из виду своих высших целей и любимых идей. Представленный герцогу Орлеанскому, он сумел произвести на него самое благоприятное впечатление и расположить его в пользу своих проектов. Смелость и необычайность идей Ло должны были приковать или, по крайней мере, приятно щекотать скучающий и жадный до новизны ум будущего регента. Но Филипп был в то время еще слишком далек от престола, чтобы прямо способствовать идеям Ло; он рекомендовал его Демарэ, как знатока финансов и человека, богатого новыми идеями. По словам Тьера, эти идеи были доложены королю, но тот и слышать не хотел о "гугеноте". Правдоподобнее, однако, что Людовик XIV в игроке по ремеслу не мог видеть подходящего руководителя для финансов большого и потрясенного государства. Очевидно, этому обстоятельству не придавали достаточно веса, приписывая в общем отклонение проектов Ло в продолжение двадцати лет и "во всех государствах Европы исключительно неразумию" правительств и совершенному незнакомству того времени с действительной сущностью кредита. Конечно, молодые годы Ло и его тогдашний образ жизни не могли внушить доверия, в особенности по части финансов. Можно ли осуждать подобное недоверие? Физиологи, может быть правы, утверждая, что кожа человека обновляется вполне в течение каждых семи лет, но не подлежит сомнению, что духовная оболочка не меняется в тот же период времени; быть может, она вполне не обновляется даже и в продолжении всей жизни. К сожалению, нам не трудно будет заметить 10—12 лет спустя, что сквозь оболочку высокопоставленного государственного деятеля и министра финансов просвечивает старый банкомет у Дюкло, т.е. игрок по ремеслу. Как бы то ни было, но неожиданный и непроизвольный отъезд Ло из Франции остановил на время успех его начинаний. Ло, отправившийся из Парижа сперва в Геную, и затем посетивший многие итальянские и немецкие владения, по-видимому, однако, с этого времени не терял из виду регента, как человека, способного осуществить рано или поздно новые идеи. Он послал в Париж несколько записок, в которых, между прочим, отсоветовал, но, как известно, без успеха, монетную реформу 1709 г. Возвратившись в Париж после Утрехтского мира, благодаря своей настойчивости, он, по-видимому, приобрел во влиятельных сферах приверженцев для своих преобразовательных идей. Лемонте даже полагает, что для открытия банка были уже сделаны все приготовления, но они были прерваны смертью короля. Неоспоримо лишь то, что через две недели после смерти Людовика XIV и провозглашения регентом герцога Орлеанского, Ло вызвал в Париж свою жену (или выдаваемую им за законную супругу) Екатерину Новель (Knowel), сестру графа Банбюри (Bambury) и своих двух детей, чтобы отныне там устроиться на продолжительное время. Он продал свои поместья в Шотландии и привез с собой состояние в 1 600 000 ливров, что составляет на теперешние деньги 2 680 000 франков. Его встретили с распростертыми объятиями в Пале-Рояле, за аудиенциями последовали продолжительные совещания с регентом, а два месяца спустя было решено приступить к осуществлению предложений Ло.

VIII. Общая характеристика Ло и его системы.

Начало было положено основанием привилегированного, позднее королевского банка, к которому мы еще возвратимся. Свои дальнейшие планы Ло, по-видимому, не поверил и регенту. Передают, правда, что после их первого совещания Филипп Орлеанский, восхищенный блестящими видами на будущее, которые развернул перед ним Ло, воскликнул: "Если Бог вас послал, то оставайтесь; если же дьявол, то не уходите". Этот анекдот, хотя и не лишенный правдоподобия, вероятно, не более, как удачная выдумка. В письмах к регенту, еще предшествовавших основанию банка, Ло говорит только в общих чертах о другом "деле", которое он позднее приведет в исполнение и которое "удивит Европу переменами, произведенными к благу Франции, — переменами, более значительными, чем вызванные открытием Индии или введением кредита". Но Ло воздерживается от дальнейшего изложения дела и просит даже о разрешении не говорить о способе приведения в исполнение банкового плана.

Пытались заглянуть глубже. Ставили вопрос: определился ли в уме Ло весь ход его операций еще в начале его деятельности или же, увлекаемый упехом и силой обстоятельств, он только впоследствии отважился на более смелые действия и более широкие предприятия? Другими словами: хотел ли Ло осуществить ряд идей или только предпринять ряд опытов? Современное ему общественное мнение, по-видимому, не имело на этот счет сомнений. Оно поспешило обозначить словом Система Ло его намерения и его деятельность. История в общем одобрила это название. Но мы не знаем, дано ли оно самим Ло? В его первых мемуарах и письмах мы, насколько помним, не встречали этого слова. Несомненно, что Ло отнюдь не отклонил этого характеристичного и лестного названия, выставляющего его многоразличные операции как нечто целое, проникнутое высшими общими основаниями. В начале его первого "письма в Mercure de France" (февраль 1720 г.) мы читаем, между прочим: "Я вижу с удовольствием, что и вы даете этому делу название Системы, которое, может быть, ни одно государство не применяло еще к своей финансовой организации. В самом деле, между тем как эта организация, даже доведенная до высокой степени совершенства великими министрами, составляет лишь лучший распорядок в деле прихода и расхода, тут следует ряд идей, поддерживающих друг друга и выдвигающих все яснее принцип, из которого они вытекают"...

Поэтому можно согласиться только с большими оговорками с одним из новейших биографов шотландского финансиста, А. Кошю (Cochut), выражающегося более остроумно, нежели правдиво: "обновитель, прославившийся своей Системой, в сущности никогда не имел системы". Конечно, справедливо, что "он нигде не изложил теории, на которую можно было бы смотреть, как на полное и точное выражение его убеждений"; правильно и дальнейшее замечание Кошю: "Ло не был теоретиком, а эмпириком. Многие явления, объясненные и систематизированные позднее светилами политической экономии, Ло уловил, благодаря подвижному, изобретательному уму, редкому дару наблюдения и необыкновенной проницательности, но он никогда не отличался бескорыстной любознательностью, любовью к отвлеченной истине, свойственной философу". Это не дает никоим образом права считать Ло простым "faseur"015 , хотя бы и высшего разряда, наделенным "превосходством неоспоримой гениальности"; затем вовсе нельзя утверждать, что только после падения Ло "общество убедилось в том, что он действовал согласно установленной доктрине и подобрало из его статей ряд аксиом, в которых нашло принцип, обусловливавший его действия".

В этом слишком крайнем воззрении заключается понятная и не совсем безосновательная реакция против преувеличений в противоположном направлении: слово система часто употреблялось позднее в высшем и более притязательном смысле, чем самим Ло и его современниками. От Кольбера (который тоже имел свою систему!) до Ло прошло 30 лет. В продолжении всего этого времени, ознаменованного деятельностью финансовых контролеров: Поншартрэна, Шамильяра и Демарэ, в государственном и хозяйственном управлении Франции не замечается ни малейшего признака принципа, руководящих идей, последовательности. Как мы уже раньше заметили, жили со дня на день; взимали сборы везде и всякими способами, ежемесячно обращались то к тем, то к другим вспомогательным и крайним средствам и почти никогда не выходили из дилеммы насилия и обмана. Намерения и деятельность Ло стояли неизмеримо выше, чем этот эмпиризм самого низкого сорта; у Ло были идеи, которые он хотел осуществить, план, который он старался выполнить, и, наконец, его стремления не ограничивались одним настоящим. В сравнении с предыдущей пагубной сумятицей, в подобной деятельности можно было, конечно, усмотреть систему, но все же в ней нельзя было признать того внутреннего единства, того гармонического сочетания, той строгой последовательности, которых мы потребовали бы ныне от государственного деятеля, имеющего притязание на славу изобретения и осуществления системы.

Следует ли нам после этой более скромной характеристики Системы говорить, что мы не видим в шотландце апостола, каким намеревались его изобразить в новейшее время? Луи Блану хотелось видеть в нем предшественника социалистических финансовых чудодеев нашей эпохи. Стремления Ло были-де направлены, главным образом, к освобождению неимущих от гнета имущественного неравенства, от "тирании капитала". Бумажные деньги должны были низшим классам оказать ту услугу, которую другие сословия извлекают из обладания благородными металлами и другими реальными богатствами. Эпоха равенства должна была начаться с равноправия у кассы банка; освобождение же масс — с улучшения их финансового положения; это же улучшение предполагалось провести созданием новых богатств, предназначавшихся преимущественно "обездоленным" классам. Когда мы позднее увидим Ло "за делом", то ясно скажется, насколько он заслуживает этого демократического возвеличения. Поражает прежде всего то, что он сам нигде не заявляет на него притязаний. В продолжение его пятилетней активной финансовой деятельности (1716—1721) и двадцатишестилетней литературной, хотя бы и случайной (1701-1724), он ни разу не выставляет этой демократической стороны своего дела. Однако, он мастерски умел описывать самыми блестящими красками, часто с зазывающим красноречием рекламы, те преимущества, которые сулило его дело регенту, государству, торговле и промышленности.

Джон Ло не принадлежал к тем людям, которые боятся высказать оригинальную мысль или новый взгляд на вещи. Его молчание, казалось бы, тем более непонятнее, что именно для этой идеи время было крайне благоприятно, так как, действительно, при регентстве, — как правильно выставляет на вид Луи Блан, — стали преобладать народные элементы. Впрочем, Баугильбер, Вобан и Фенелон изобразили уже с такой живостью и силой страдания низших классов, что Ло, без сомнения, возвысил бы значение и привлекательность своих планов, если бы доказал или хотя бы только намекнул, что они признаны или пригодны для устранения народной нищеты. Откуда же и зачем это упорное молчание, если бы он имел подобную мысль, или если бы она действительно была началом, отличавшим его творение? Только в одном случае Ло выражается в духе историка революции, а именно в письмах, помещенных им в выпусках Mercure de France с февраля по апрель. Раздраженный против realiseurs, подрывавших его дело после того, как они на нем нажились, он ополчается против последних с необычной горячностью и к числу отчаянных средств, которыми он хочет побороть или наказать новых миллионеров, относится также подстрекательство бедняков против богачей. Это социалистическое настроение мимолетно; в последующих защитительных статьях оно отсутствует точно так же, как и в том, что Ло обнародовал перед периодом своего блеска и после него. Так что, в сущности, Луи Блан черпает всю "Философию системы" исключительно из газетных статей Ло, которые были наименее обдуманы и написаны под влиянием видимого раздражения016 .

Мы же, однако, не можем признать Ло не только социально-демократическим апостолом, но и утопистом, каковым хотели его выставить более умеренные поклонники. "Ло, — по словам одного французского критика и экономиста, — ставил своей целью успех идеи, а не свое личное счастье. С самого начала он вложил в дело часть своего личного состояния; позднее он рискнул всем и все потерял, служа идее, проекту осуществления общественного кредитного предприятия. Сила убеждения и бескорыстие цели, бесспорно, доказываются тем, что, будучи вдвойне миллионером, Ло рискнул и пожертвовал своим состоянием, тогда как ничто к этому его не побуждало. Ло был в восемнадцатом столетии более королем утопии, чем королем ажиотажа"... Портрет сильно польщен и забыты две несоответствующие ему черты. Во-первых, Ло, действительно, вложил полмиллиона при основании банка, но это был только вклад, который он надеялся вернуть с крупным барышом. На подобные утопии вполне способны и финансисты нашего времени, признаваемого себялюбивым и материальным; менее же всего они могут возбудить удивление или вызвать восхищение человеком, обратившим в продолжение 20 лет игру в ремесло, почти в цель своей жизни. В тот же момент, когда рухнувшая Система погребла под своими бумажными развалинами сотни людей, мнивших себя накануне миллионерами, а проснувшихся нищими и распространила всеобщее бедствие по всей стране, Ло был еще счастливым обладателем многих великолепных дворцов в Париже и нескольких прекрасных поместий в провинции. Он приобрел их во время Системы и главным образом на счет барышей, извлеченных им из Системы, — так как уплаченная за эти богатства цена раз в десять превышала его первоначальное состояние. Правда, что он покинул Францию без всяких средств, но это произошло не вследствие его самопожертвования и бескорыстия, а от излишней самонадеянности: он думал во Франции прочно основать свою будущность и свое благосостояние и поэтому он, вместо того, чтобы отослать свои деньги за границу, купил недвижимую собственность, которую и конфисковали. Это доказывает только, что в своих частных делах он мог ошибиться в расчете, но мы напрасно будем искать здесь утописта, жертвующего ради идеи всем своим состоянием.

Вследствие этого мы не считаем Ло ни простым прожектером, до чего его низводит Кошю, ни социально-демократически апостолом, каковым хотел бы его представить Луи Блан, а вместе с тем мы оспариваем и среднее мнение, признающее в нем утописта в лучшем значении слова, как это полагает Бодрильяр. Вот что мы находим нужным заявить с самого начала для определения нашей точки зрения. Пока мы можем высказать только этот отрицательный приговор; лишь в последовательном развитии настоящего очерка окажется возможным положительно определить: кто был Ло, чего Ло хотел и чего он достиг. С этой целью мы должны рассмотреть его сочинения и его деятельность в их взаимном соотношении и подвести итоги. Так как мы верим в существование Системы — в какой именно мере, это выяснится позднее, — то мы, понятно, прежде всего у самого Ло будем искать разъяснения руководивших им начал.


001 Довольно полные перечни сочинений о Ло и его Системе помещены в Conrad et al. Handworterbuchh der Staatswissenschaften в статье "Law" и в книжке Alexi S. "John Law und sein System". Ein Beitrag zur Finanz- und Munzgeschichte. Исследование Горна, небольшое по объему, едва ли не одно из лучших; оно отличается живостью рассказа, меткостью характеристик и вообще основательностью экономических суждений.
002 См. с. 84-87 наст. книги.
003 Collection des economistes. Economistes financiers du XVIII siecle. Law. P. 523-540.
004 Ограничение предполагалось только на первое время.
005 См. с. XII.
006 Выражение старой меркантилистской школы.
007 Collection des economistes. Law. P. 549.
008 "Неужели такому мужу, рожденному для отечества, умирать не на родине... кто, по личному своему взгляду, изгонит из города того, кого, изгнанного вами, все города призовут к себе? Счастлива та страна, которая примет этого мужа! Сколь неблагодарна эта страна, если изгонит его! несчастна, если его потеряет! Цицерон."]
009 [Марка - старинная мера веса серебра и золота, равнялась 8 унциям или 16 лотам. Прим. пер. ]
010 [Сочинение Горна издано в 1858 году. Прим. пер.]
011 [К сочинению S. Alexi "John Law und scin System" Ein Betrag zur Finanz und Munzgeschichne. Berlin, 1885, приложены 11 снимков с медалей, имеющих отношение до Ло и его времени. Вот описание и полный текст надписи на медали, о которой упоминает Горн: лицевая сторона - поясное изображение короля, одетого в броню, обращенное влево:LUDOVICUS XV D.G. FR. ET. NAV. REX. на руке: J. LE BLANC. F. Оборотная сторона: Геркулес, убивающий Какуса: VINDEX AVARAE FRAUDIS I F.) DV (Duvivier) (i. A.: CHAMBRE DE JUSTICE. 1716.]
012 [Нижеследующие строки, заимствованные из народного стихотворения, которое было распространено в Париже во второй половине 1716 г., передают в грубо-популярном духе господствовавшее мнение об общих условиях того времени:
Le banquier manque de credit, // Le marchand demande repit, // Le courtisan languit, // Le noblesse se ravilit, // Le Regent se divertit, // Le bourreau s'encrichit, // Le Parlement s'cnorgneilit, //Le Conseil s'etoutdit, // L'homme d'affaires se tapit, // La comptable deguerpit, // l'honneur s'enfuit, // La vertu se sednit, // Le juste compatit // L'esperance s'evanouit, // Tout se perd petit a petit, Ergo, tout sera bientot detruit.
Банкиру не хватает кредита, // Купец просит отсрочки, // Царедворец томится, // Дворянство унижается, // Регент забавляется, // Палач богатеет. // Парламент гордится, // Совет развлекается, // Деловой человек прижимается, // Должник удирает, // Честь исчезает, // Добродетель развращается, // Праведный страдает, // Надежда пропадает, // Все понемногу гибнет, // Стало быть, все скоро рухнет.
Из большого рукописного сборника (том ХХХ) Chansons historiques, принадлежащего парижской национальной, бывшей императорской, библиотеке.]
013 Предложения и доводы относительно учреждения в Шотландии торгового совета.
014 Деньги и торговля, рассмотренные в связи с предложением о снабжении народа деньгами.
015 Делец.
016 Последний по времени исследователь "Системы" - S. Alexi (John Law und sein System. Ein Beitrag zur Finanz und Munzgeschichte. Berlin. 1885. Стр. 56) находит, что "творение Ло полно социалистическим духом". Кажется, сочинение И. Бабста (Джон Ло или финансовый кризис Франции в первые годы регентства. Москва, 1852 г.) написано отчасти под влиянием мыслей Луи Блана. (Например, стр. 42 и след.)